Не можете ли Вы выслать мне, по возможности в ближайшие дни — до двух недель, статью размером приблизительно до половины листа для № 4 «Записок мечтателей». <…> Ваши мысли, связанные с нашими днями, особенно хотелось бы видеть в «Записках». Если бы Вы могли завести несколько своих страничек дневникового или какого другого характера в «Записках», вы, надеюсь, не раскаивались бы впоследствии. Вы увидите, что от нашей революции в историю войдут и «Записки Мечтателей»[646].

Не можете ли Вы выслать мне, по возможности в ближайшие дни — до двух недель, статью размером приблизительно до половины листа для № 4 «Записок мечтателей». <…> Ваши мысли, связанные с нашими днями, особенно хотелось бы видеть в «Записках». Если бы Вы могли завести несколько своих страничек дневникового или какого другого характера в «Записках», вы, надеюсь, не раскаивались бы впоследствии. Вы увидите, что от нашей революции в историю войдут и «Записки Мечтателей»[646].

Как кажется, смысл замены названия журнала состоял в том, чтобы обеспечить нарождающемуся предприятию идеологическое прикрытие, обезопасив и журнал, и издательство. Безусловно, с точки зрения идеологической безопасности название «Записки мечтателей» выглядело не слишком хорошо, но все же лучше, чем «Дневники писателей».

К выводу о названии-прикрытии подталкивает сравнение двух вступительных статей Белого к первому номеру журнала. Первая статья, «Дневник писателя», написана в форме интимной исповеди и затрагивает прежде всего вопросы духовного самоопределения; она открыто ориентирована на вдумчивого и понимающего читателя. Статью «Записки мечтателей» нельзя назвать иначе как попыткой неумелого заигрывания с советской властью, попыткой искусственно примирить свое, символистское и антропософское, с тем, что казалось идеологически востребованным. Ориентация на социальный заказ, правда, весьма странно понятый, ощущается с первых строк передовицы. Более того, вся статья производит впечатление спешно выполненного этюда на заданную тему. Она начинается с серии вопросов, которые кажутся не просто риторическим приемом, а загадкой для самого автора:

Почему возникают «Записки мечтателей»? — Как возникают? Пришла ли пора им возникнуть? Как слово мечтатель могло быть склоняемо, употребляемо в множественном числе?

Почему возникают «Записки мечтателей»? — Как возникают? Пришла ли пора им возникнуть? Как слово мечтатель могло быть склоняемо, употребляемо в множественном числе?

Прямые ответы на эти вопросы Белый не дает, но зато акцентирует отличие «мечтателей» из «Алконоста» от оторванного от жизни «мечтателя» из буржуазной культуры прошлого: «Уединенный мечтатель с высот Эльборуса (теперь уже — кратера) может писать свой дневник». Несомненно, в 1919 году уединенные мечтания были не в чести и писателям «Алконоста» надо было дать не напрашивающуюся, не очевидную трактовку образа писателя-мечтателя, а какую-то иную, более революционную (как кажется, не могла не бросаться в глаза связь нового названия журнала с «Белыми ночами» Достоевского, точнее — с подзаголовком произведения: «Сентиментальный роман. Из воспоминаний мечтателя»). Поразительным в этой вступительной заметке является то, что «дневник» назван характерным атрибутом «уединенного мечтателя», к которому мечтатели нового времени вроде бы не должны иметь никакого отношения. Думается, что это декларативное отстранение от ведущего дневник «уединенного мечтателя» может рассматриваться как свидетельство заказного характера вступительного эссе и как не слишком удачную попытку завуалировать истинное назначение журнала: ведь именно под «Дневники писателей» составлен номер, предисловием к которому служит этот этюд.