Берите эту лампу Аладдина и стройте при ее свете классификацию наук, искусств, политич<еских> и религиоз<ных> форм, природных явлений, чего хотите — везде Вы будете получать эмпирически оправданное построение, без всякой «отсебятины»[1204].

Свое открытие он очень высоко ценил, называл без ложной скромности «евангелием от Перцова»[1205] и сравнивал с техническими новациями, определившими прогресс цивилизации:

Правду говоря, теперь (в России особенно) и работать в философии дальше плодотворно нельзя, не зная моих достижений, — ведь это все равно, что плыть на парусах, когда уже изобретен паровой двигат<ель>[1206].

Правду говоря, теперь (в России особенно) и работать в философии дальше плодотворно нельзя, не зная моих достижений, — ведь это все равно, что плыть на парусах, когда уже изобретен паровой двигат<ель>[1206].

«Науку о двойственном принципе мира» Перцов назвал «Диадологией»[1207]. Однако заглавие самого труда и его частей неоднократно менялось. Менялась также структура предполагаемой книги[1208]. Речь шла и об «Основаниях диадологии», и об «Основаниях пневматологии» (предполагалось, что эта книга будет состоять из двух частей — «Диадологии» и «Историологии»[1209]). Потом выяснилось, что «„Диадология“ — имя только первой, морфологической трети; вторая — „Генезология“; третья — (вероятно) „Тетрадология“. А общее имя всем трем — „Космономия“ = морфологическая треть „Метафизики“ (Онтология; Гносеология; Космономия)»[1210]. В общем, «Диадология» рассматривалась как первый, главный, теоретический раздел сначала «Пневматологии», а затем, когда замысел расширился, — «Космономии». Впрочем, как уже отмечалось, писал Перцов тяжело и за пределы собственно «Диадологии», кажется, так и не вышел. Книга осталась незавершенной[1211].

Процесс создания своего труда Перцов сравнивал с развитием эмбриона, с рождением ребенка, которым ему всегда хотелось похвастать перед теми, кто способен понять и оценить его совершенство. Еще в 1902‐м он представил первые наброски трактата Н. М. Минскому, а до него показывал их другим своим корреспондентам и собеседникам, в частности В. А. Тернавцеву и чете Мережковских[1212]. «Остальные представители тогдашнего символизма» в качестве читателей «Диадологии» в то время не рассматривались, так как, по мнению Перцова, были еще дальше, чем Д. С. Мережковский, от «систематической мысли»:

Для Брюсова всякая такая мысль была только одной из возможных форм умственной игры <…>. Для Бальмонта — еще одним лишним поводом для бальмонтовского перезвона рифм и восторженного восхищения перед качествами единственного, несравненного, неповторимого и неподражаемого Бальмонта. Вячеслав Иванов и Андрей Белый тогда еще не появлялись, а появившись, не примкнули к идеям <…> дуализма вообще[1213].