Смерть Белого не заставила Перцова смягчить свое отношение к нему.

Пассаж о том, что «занятия пресловутой „антропософией“ Штейнера не мало способствовали <…> печальной метаморфозе» Белого, отразившейся даже на его внешнем облике, Перцов вставил и в свои краткие мемуары:

Увы! <…> когда, после перерыва в десять с лишним лет, я встретился с Белым во время первой германской войны, я не верил своим глазам: передо мной был почти дряхлый человек, весь в глубоких складках лица, с глазами, утратившими свою лучистость, и с лысиной во всю голову, которую он целомудренно прикрывал черной шапочкой… Но в 1903 году было еще далеко до этого «штейнерского» финала <…>[1269].

Увы! <…> когда, после перерыва в десять с лишним лет, я встретился с Белым во время первой германской войны, я не верил своим глазам: передо мной был почти дряхлый человек, весь в глубоких складках лица, с глазами, утратившими свою лучистость, и с лысиной во всю голову, которую он целомудренно прикрывал черной шапочкой… Но в 1903 году было еще далеко до этого «штейнерского» финала <…>[1269].

О демонстративном неприятии творчества Белого в целом Перцов пишет Максимову в 1935 году:

<…> 2‐й том <мемуаров> Белого меня прельщает так же мало, как все прочие его тома. Он мне их надарил много, а я ограничиваюсь тем, что ставлю их все рядком на полку[1270].

<…> 2‐й том <мемуаров> Белого меня прельщает так же мало, как все прочие его тома. Он мне их надарил много, а я ограничиваюсь тем, что ставлю их все рядком на полку[1270].

И далее подробно останавливается на характеристике подаренной ему «любопытной рукописи», в которой — как отмечается в письме от 5 февраля 1935 года — «интересна полемика с Кантом и штейнерианское исповедание (масса чертежей и рисунков)». Объясняя Максимову, да и, похоже, себе, почему ему не жалко продавать Бонч-Бруевичу автограф Белого, Перцов честно признается: потому что к «Диадологии» «она мало имеет отношения»[1271]. В письме от 24 (11) февраля он вновь повторяет этот аргумент, отражающий неудовлетворенность ответом Белого, увлекшегося изложением своей теории, а не теорией Перцова: «О диадологии там в сущности ничего нет: все те же Кант и Штейнер — две вечные печки Белого. Вы очень верно заметили, что он не выбился из гносеологии»[1272]. Если в 1918‐м Перцов называл автора «Символизма» настоящим «пневматологистом», то в 1935‐м он Белого этого «титула» безжалостно лишил, спустив с высокого пьедестала: «Вообще его О обманчив — он насквозь Д»[1273]. Так сказать, диагностировал ему не стремление к всеединству, а эгоцентризм.