Белый практически раскаялся в том, что в «Воспоминаниях о Блоке», под впечатлением от его смерти и влекомый чувством скорби, он Блока слишком превознес, восхвалил, романтизировал и, более того, признал в конфликтных ситуациях его правоту в ущерб собственным принципам и собственной репутации, как человеческой, так и литературной[1348]:

Если бы Блок исчерпывался б показанной картиной <…>, то я должен бы был вернуть свой билет: билет «вспоминателя» Блока; должен бы был перечеркнуть свои «Воспоминания о Блоке», отказаться от них в примечании такого рода: «Ознакомившись с материалом „Дневника“ 11–13<-го> годов, беру назад слова покаяния о том, что я де не понял Блока в эпоху наших прей и взаимных вызовов на дуэль; я, стало быть, понял Блока в 1906 году; мои рецензии на „драмочки“ и на „Нечаянную Радость“ — правильный ответ; и если Блок на протяжении всего „Дневника“ — то, чем он является в напечатанном томе, то я должен реставрировать в 28<-ом> году свой взгляд на Блока 1906 года: впредь до опубликования материалов, из которых было бы видно, что, кроме Блока, белогорячечного, „мистика“, народоненавистника, эгоиста и т. д., был Блок большой, — „впредь до…“ зачеркиваю свои надгробные слова о Блоке („De mortius aut bene, aut nihil“; мои слова отныне не „bene“, а — „nihil“ <…>» (Белый — Иванов-Разумник. С. 587).

Если бы Блок исчерпывался б показанной картиной <…>, то я должен бы был вернуть свой билет: билет «вспоминателя» Блока; должен бы был перечеркнуть свои «Воспоминания о Блоке», отказаться от них в примечании такого рода: «Ознакомившись с материалом „Дневника“ 11–13<-го> годов, беру назад слова покаяния о том, что я де не понял Блока в эпоху наших прей и взаимных вызовов на дуэль; я, стало быть, понял Блока в 1906 году; мои рецензии на „драмочки“ и на „Нечаянную Радость“ — правильный ответ; и если Блок на протяжении всего „Дневника“ — то, чем он является в напечатанном томе, то я должен реставрировать в 28<-ом> году свой взгляд на Блока 1906 года: впредь до опубликования материалов, из которых было бы видно, что, кроме Блока, белогорячечного, „мистика“, народоненавистника, эгоиста и т. д., был Блок большой, — „впредь до…“ зачеркиваю свои надгробные слова о Блоке („De mortius aut bene, aut nihil“; мои слова отныне не „bene“, а — „nihil“ <…>» (Белый — Иванов-Разумник. С. 587).