В этом провал всей методологии Белого: <…> Гоголь-сознаватель (словечко Белого!) погубил Гоголя-художника.

Вывод ясен. Вредно, когда художник пытается осознать тенденцию своих произведений, когда он перестает гоняться за образами, «как пастух за разбежавшимся стадом», а пытается их привести в какую-то целеустремленную систему. Художнику, вступившему на этот путь, грозит гоголевский провал[1702].

А затем указывается, что казнь — заслуженное наказание за допущенную ошибку:

Это — вывод, за который самый мягкий литературный трибунал должен был бы приговорить автора к самой суровой литературной казни. Белый уготовил себе эту неприятность исключительно тем, что в эпоху разложения атома и синтетического каучука продолжает пользоваться методами алхимии, тем, что пренебрег драгоценным орудием исследования — материалистической диалектикой[1703].

Это — вывод, за который самый мягкий литературный трибунал должен был бы приговорить автора к самой суровой литературной казни. Белый уготовил себе эту неприятность исключительно тем, что в эпоху разложения атома и синтетического каучука продолжает пользоваться методами алхимии, тем, что пренебрег драгоценным орудием исследования — материалистической диалектикой[1703].

В стихах Мандельштама останавливает внимание и цепочка странных, весьма нелестных характеристик, даваемых Белому-человеку и Белому-писателю:

Или:

Исследователями тщательно выявлены и суммированы многочисленные «невнятицы» и «сумятицы» в словоупотреблении Белого, в том числе и прежде всего относящиеся к автохарактеристикам и авторефлексии. Мандельштам — да, их, скорее всего, отлично помнил. Но все же вывод, будто «интеллектуальная особость» Белого как человека и поэта находит у Мандельштама выражение в том, что Белый «заводит» или «затевает кавардак», устраивает «невнятицу», является носителем этой «невнятицы», и что Мандельштам просто характеризует Белого «в тех же самых выражениях», в которых «определяет свою особость и сам Белый»[1704], кажется несколько поспешной.

Приводимые в качестве доказательства примеры из Белого носят или характер эпатажно-самоуничижительный, или (чаще) явно иронический, отстраненный (так говорили или сказали бы другие), но никак не признательно-покаянный[1705]. Но даже если принять оговорку, что «слова невнятица и невнятность» — это «слова, на которых лежит особое беловское тавро» и которые используются Мандельштамом «в значении „сложность духовного мира“»[1706], то как быть с тем, что Белый «непонятен» и «запутан», с тем, что он «о чем-то позабыл» и опять «чего-то не усвоил»? Трудно представить, что Мандельштам, сочиняя «реквием» по Белому (да и — как считала Н. Я. Мандельштам — по себе самому)[1707], просто солидаризовался с теми упреками, которые постоянно выдвигались Белому и обывателями, и советскими критиками. Кстати, Мандельштам, отлично помнивший и юношеские тексты Белого, не мог не знать и его эссе 1930 года в сборнике «Как мы пишем», направленное как раз против тех, для кого он «непонятен», «невнятен» и «запутан»: