Читатель зол, критик зол: «Непонятно пишет писатель Белый». Не понимают, что навык к художественному чтению необходим, как необходима перекоординация слуховых центров от трепака к Девятой симфонии. Непонятно не то, что трудно (трудно сегодня, завтра — легко); непонятно то, что в итоге усилий научиться художественно читать остается непонятным. А кто будет различать понятие о необходимой затрудненности ради будущей легкости от понятия неудобоваримости по существу?[1708]

Читатель зол, критик зол: «Непонятно пишет писатель Белый».

Не понимают, что навык к художественному чтению необходим, как необходима перекоординация слуховых центров от трепака к Девятой симфонии. Непонятно не то, что трудно (трудно сегодня, завтра — легко); непонятно то, что в итоге усилий научиться художественно читать остается непонятным.

А кто будет различать понятие о необходимой затрудненности ради будущей легкости от понятия неудобоваримости по существу?[1708]

Нам представляется, что Мандельштам, отличающийся сугубой сложностью своего письма, адресовать Белому (к тому же умершему Белому, которого он в стихах оплакивал) упреки в невнятности, непонятности и запутанности просто не мог. Разве самому Мандельштаму Белый мог казаться непонятным и запутанным? о чем-то позабывшим и чего-то не усвоившим? Маловероятно…

Думается, что эти определения Мандельштам вводил в стихи о Белом опять-таки не как свое, а как «чужое», причем недоброжелательное, враждебное слово (пусть и опирающееся на лексику самого Белого)[1709]. Можно было бы, наверное, и не искать этих «недоброжелателей», а отослать к критическим статьям о Белом, появлявшимся в советской печати[1710]. Но один из источников совсем рядом — то же предисловие к «Началу века», в котором Каменев, виртуозно вытаскивая из мемуаров «Начало века» слова про невнятицу и путаницу, а также мастерски стилизуясь под перечислительную манеру Белого, формирует в адрес Белого своеобразное обвинительное заключение:

Для определения своего собственного идейного багажа того времени он правильно не находит другого слова, как «муть». «Я нарочно создавал себе максимум путаницы…». «В 1904 году я окончательно запутался в своей философской тактике…», «а с 1905 года, попав в Петербург, я на несколько лет окончательно запутался в кружке Мережковского, идейное общение с которым коренилось в превратном понимании терминологии друг друга». И так проходит по всей книге: «запутался», «перепутался», «путаница», «путаники», «моя идейная невменяемость», «идеологические увечья, себе самому нанесенные. <…> Вот итог идейного хаоса и умственных метаний по задворкам культуры <…>»[1711].