Даже во введении, написанном Яковом Гординым, другом Натана, прозвучало желание, чтобы это издание стало прологом для академического издания всех дневников Эйдельмана, в котором комментарий будет превышать его собственный текст, где читателю придется догадываться о смысле записи, сравнивая не только с другими частями дневника, но и с книгами автора.

И это как раз то, в чем мы не уверены: попадут ли когда-нибудь дневники Натана в нормальный архив? Удастся ли их издать в полном объеме и убедиться, где на полях виднеется «Ю.К.» – Юлина книга. Натан мечтал написать Главную книгу, в которой он объединил бы гармоничным образом воспоминания о друзьях с отчетами о своей работе. По словам Юлии Мадоры эта книга должна была быть посвящена ей. Поэтому, когда об этом идет речь, то в дневниках якобы появляются ее инициалы. Однако комментатор поставила эти инициалы даже там, где из текста четко следует, что Натан думал о ком-то еще кроме нее[161]. В конце концов, очаровательная книга для молодежи «Вьеварум» (анаграмма Муравьева), изданная в Москве в 1975 году, явно посвящена «(…) дорогому, милому, незабываемому другу Игорю Михайловичу Белоусову», а не Юлии, как утверждает издатель дневников… И как после этого можно верить в правильность прочтения всего текста дневников?

Кстати, именно эту книгу «Вьеварум» Натан подписал для нас 3 апреля 1976 года: «Вам (Тебе + Тебе) – дорогие Сливовские – За нашу и Вашу Пирумову! Натан». Слова «За нашу и вашу» не требуют комментариев. Что следовало в оригинальной фразе после них хорошо известно. Наташа Пирумова занималась, как и мы, историей России XIX века. Ее книги о теоретиках и лидерах анархизма, Михаиле Бакунине и Петре Кропоткине, хотя и в урезанном цензурой виде, быстро расходились – в те годы вокруг этих имен существовал заговор молчания, в отличие от 1920-х годов, когда было опубликовано много документов, особенно о Бакунине. Критическое отношение Кропоткина к октябрьскому перевороту не способствовало тому, чтобы о нем писали; его письма того времени распространялись в самиздате, но об их официальной публикации не могло быть и речи.

Мы сразу подружились с Наташей – армянкой по происхождению. Мы бывали в ее гостеприимном доме и свободно беседовали. Там даже не накрывали телефон подушкой, может потому, что он стоял в коридоре. Позднее, по причине болезни ее мужа, мы встречались в ЦДЛ или в Домжуре, и я ей на ухо рассказывала – вокруг стоял жуткий гул – о том, что происходит в Польше, как появилась «Солидарность», о ее организации, затем о плохом состоянии нашего рынка, о карточках и шоколадоподобных продуктах, о трудностях, настроениях и ожиданиях. Я приехала в Москву по редакционным вопросам как раз перед введением военного положения; в Варшаве шутили, что я буду возвращаться на танке. Я в основном сидела в гостинице, поскольку работа в архиве была затруднена, или навещала друзей. В то время в Москве по сравнению с Варшавой было прекрасное снабжение, начиная с трусов и пижам финского производства до продуктов питания – как никогда раньше, было из чего выбрать; в продаже была даже французская пряжа. Поэтому я была поглощена покупками. Даже Натан отметил это в своем дневнике, упомянув, что Стасик звонил ему и рассказывал, чем я в основном занимаюсь.