Кстати, мы впервые услышали в России о Катыни в квартире в Спасопесковском переулке, когда отец Натана, Яков Наумович, был еще жив, и рассказывал, среди прочего, как он в лагере столкнулся с теми, кто расстреливал польских офицеров, а потом как исчезали эти неудобные свидетели. Встречи в доме Эйдельманов – как на Арбате, так и на площади Победы возле Кутузовского проспекта – были настоящими праздниками души. Так же как вечер, проведенный у Юны и Семена Ландов в Ленинграде, где помимо нас гостями были Натан и пушкиновед Валя Непомнящий со своей женой, актрисой. Беседа касалась, в частности, полной изоляции страны, которой удалось достичь в сталинскую эпоху. Жены вспоминали студенческие времена, когда ели щи, запивали хлеб кипятком с карамелью в общежитии Театрального училища, слушали информацию по радио о том, как тяжело жить рабочим на Западе, и искренне сочувствовали им, вздыхали: «Как же нам хорошо, у нас есть хлеб, капуста и карамель…». В тот вечер, даже когда говорили о чем-то серьезном, все время смеялись. Это был настоящий фейерверк идей, историй, обмен которыми шел, как игра в мяч в пинг-понге. Натан был в ударе, остальные участники вечера ему не уступали. Беседа шла без перерыва, на столе было полным-полно закусок и умеренное количество алкоголя. Все время шутили. Нам было жаль расходиться…[162]

В следующий раз, когда мы встретились на Неве, Натан посидел немного и исчез – он уже путешествовал с Юлией, но не хотел ее представлять… А мы не поняли, что происходит. В погоне за своим героем он ездил по всей России: от Якутска до Владивостока. Он постоянно писал нам о том, какое огромное количество целых комплектов документов о польских ссыльных находится в архивах Иркутска, Читы и других городов. К сожалению, времена Брежнева и его преемников не позволили нам, иностранцам, воспользоваться его советами. А когда появилась возможность работать в других регионах России, не стало Натана. Как же нам его не хватало и не хватает! Его улыбки, готовности помочь, радости открытия неизвестных страниц истории, его невероятной щедрости – он без колебаний делился целыми темами, шифрами архивных дел, которые он знал как выдающийся представитель направления, которое Франчишек Рышка окрестил «архивным кретинизмом». Он был готов на все во имя этого «кретинизма». И какие замечательные работы были созданы благодаря нему!

С приходом Перестройки он ожил. Наконец он мог путешествовать по миру и добраться до новых хранилищ неизвестных источников о России. Не обращал внимания на усталость и больное сердце… И так, как он предсказывал, оно перестало биться еще до того, как ему стукнуло шестьдесят.