—      Кто это такой? — спросил он у Розенберга, показывая на одного.

—      Это статский советник Фукс.

—      Ах, помилуй Бог, какой ты худощавый! — удивился Суворов, оглядывая его от косицы до башмаков. — Тебе надобно со мною ездить верхом! А это кто?

—      Статский советник Башловский.

—      Ах, как же ты толст! — сказал Башловскому фельдмаршал. — Як тебе залезу в брюхо, когда озябну.

Впрочем, познакомившись с Фуксом покороче, фельдмаршал взял его к себе «по всем военным письменным делам» и не расставался с ним в продолжение всей кампании. В день въезда в Милан, решив подшутить над жителями, Суворов приказал Фуксу, одетому в шитый дипломатический мундир, ехать впереди пышной свиты. Сам фельдмаршал в белом австрийском кителе держался поодаль.

У городских ворот Суворова встретил Мелас. Престарелый генерал, видя, что фельдмаршал хочет его обнять, потянулся к нему и, потеряв равновесие, упал с лошади.

Народ теснился на улицах, все гремело от криков:

—  Eviva Szuworow![16]　

В ответ на приветствия Фукс важно раскланивался. В странном, на первый взгляд, поступке фельдмаршала таился свой иронический смысл: так же восторженно три года до того миланцы встречали Бонапарта.

Суворов поселился в доме герцогини Кастильоне, там же, где останавливался перед тем Моро. Расставаясь с Фуксом, полководец поблагодарил его:

—      Егору Борисовичу спасибо! Хорошо раскланивался, помилуй Бог, как хорошо!

В тот же день Суворов присутствовал на приеме, организованном хозяйкой дома. Он был учтив, любезен и остроумен. Когда тридцатилетняя герцогиня представила ему свою двенадцатилетнюю дочь, то фельдмаршал воскликнул:

—      Помилуйте, сударыня, вы еще сами молоденькая прелестная девушка!

Когда же он услышал, что герцогиня разведена с мужем, то сказал:

—      Я еще не видал в свете чудовища! Пожалуйста, покажите мне его!

В честь Суворова назначено было молебствие в соборе. Войска выстроились на городских улицах шпалерами. Между их рядами в парадной позолоченной карете ехал полководец, надевший австрийский фельдмаршальский мундир и все награды. У входа в собор Суворова приветствовал архиепископ, которому русский командующий отвечал по- итальянски. Для фельдмаршала в церкви устроили почетное место на возвышении, покрытое красным бархатом с золотыми украшениями. Суворов, однако, отказался стать туда и молился со всеми. Когда полководец вышел, миланцы стали бросать ему под ноги венки и цветы, падали ниц и пытались поймать полу его мундира.

—      Как бы не затуманил меня весь этот фимиам, — говорил он потом, — теперь ведь пора рабочая!