Последней каплей, переполнившей чашу его недовольства и раздражения, было назначение его 12 ноября 1696 г. в Азов к постройке Таганрога — серьезное, деловое поручение, которое он, однако, счел за тяжелую ссылку. Злоба против Петра породила в голове его страшные умыслы, и он стал давать волю языку, срывая раздражение и подыскивая послушные руки для исполнения своих планов. Сохраняя, видимо, влияние в своем бывшем Стремянном полку, Цыклер начал вести возбуждающие разговоры с офицерами этого полка, касался предстоящей заграничной поездки Петра, указывал на неуместное назначение Лефорта послом, на разорительность посольства для казны. «Ныне великий государь идет за море, — говорил он пятисот-ному Стремянного полка Елизарьеву, — и как над ним что сделается, кто у нас государь будет?» На ответ Елизарьева: «У нас есть государь — царевич» — Цыклер, проводя идею избирательной монархии, возразил: «В то время кого Бог изберет, а тщится (старается) и государыня, что в Девичьем монастыре». В беседе со стрелецким пятидесятником Василием Филипповым он говорил: «В государстве ныне многое нестроение для того, что государь едет за море и посылает послом Лефорта и в ту посылку тощит (тратит) казну многую, и иное многое нестроение есть, можно нам за то постоять». Вызывая возбуждение в стрельцах, он не удержался от похвальбы, срывая злобу на свое назначение в Азовский край, поднять восстание среди донского казачества. Разговаривая с тем же пятидесятником Василием Филипповым по поводу приезда в Москву донских казаков — зимой 1696/97 г. в Москву приезжал донской атаман Фрол Миняев, и, конечно, с немалой свитой, — по поводу слов Филиппова, что казаки, как он слышал от одного из них, недовольны выданной им за взятие Азова наградой, что их прельщает на свою сторону, подсылая к ним грамоты, турецкий султан и что они подымутся, как и при Стеньке Разине, Цыклер сказал: «Как буду на Дону у городового дела Таганрога, то, оставя ту службу, с донскими казаками пойду к Москве для ее разорения и буду делать то же, что и Стенька Разин». Это было не более как пустое бахвальство. Цыклер отлично понимал, к каким социальным последствиям привело бы движение казаков. «Будет от того разоренье великое, — говорил он тому же собеседнику, — и крестьяне наши и люди все пристанут к ним». Наконец, переходя от слов к делу, Цыклер подговаривал стрельцов покончить с виновником всех этих настроений, убить государя. «Изрезать его ножей в пять», — говорил он пятидесятнику Силину; «Как государь поедет с Посольского двора, и в то время можно вам подстеречь и убить», — подстрекал он Василия Филиппова, поручая ему про то убийство и другим стрельцам говорить. О таком же убийстве он толковал и с третьим пятидесятником, Федором Рожиным.