С домом Соковниных был тесно соединен родственными связями дом боярина М. С. Пушкина, сын которого, стольник Федор Матвеевич, свойственник Цыклера, был женат на дочери Соковнина. И эта семья Пушкиных, близкая к Соковниным не только родством, но и взглядами, не пользовалась расположением Петра, и здесь то же недовольное и раздраженное настроение. В разговорах Федора Пушкина с тестем идет речь о гневе царя на Матвея Степановича. Назначение воеводой в Азов, объявленное ему 20 февраля[675], совершенно, по его понятиям, несовместимое с его боярским чином, было Матвеем Степановичем, бывшим ранее товарищем на воеводствах в Смоленске и Киеве, понято как признак царской немилости. Отец злобился за обидное назначение в Азов воеводой; сын — сам не назначенный в учение за границу, но живо задетый назначением братьев жены Соковниных и, видимо, человек горячего темперамента, не сдерживаясь в разговорах с тестем, говорил: «Государь погубил нас всех, гневается на отца. И за тот гнев, и за то, что за моря их посылает, надо его, государя, убить». На заявление Соковнина при свидании 24 декабря 1696 г., что государь собирается на Святках отца его Матвея Степановича ругать и убить, а дом Пушкиных разорить, Федор сказал, что если так над отцом его учинится, то он государя убьет при встрече; а в разговоре с упоминавшимся выше стрелецким пятидесятником Василием Филипповым, по показанию последнего, говорил: «Как бы ему, Федьке, где-нибудь с ним, государем, съехаться, и он бы с ним не разъехался, хотя б он, Федька, ожил или пропал», т. е. жить ему или умереть, а убьет государя при встрече.

По уцелевшим документам неясно, дошло ли дело до составления между названными лицами настоящего заговора в смысле соглашения осуществить намерение общими средствами; вернее, что дело ограничилось разговорами, о которых они показали на следствии и в которых нельзя не видеть признаков сильного раздражения против Петра. Замыслы против него теперь, в 1697 г., имеют уже иной характер сравнительно с 1680-ми гг. Тогда жизни Петра грозила опасность из-за политической борьбы феодальных групп: его личность была тогда ни при чем; вопрос шел о власти Милославских или Нарышкиных. Теперь раздражение направлено именно против его личности, против его поступков, его мер, его предприятий; он является виновником испытанных обид; а испытанные обиды, служебные неудачи, вообще мотивы личного характера в этой верхней служилой среде стоят на первом плане. Затем уже идут отягощение дворян повинностью учиться за морем и недовольство заграничным путешествием государя как поступком, опасным для государства; здесь на первом месте лицо, затем сословие, наконец, уже государство. И весь этот замысел Цыклера с его собеседниками можно рассматривать как мысль о мести озлобленных неудачников. В этом отношении куда шире политический размах служилых низов, соприкоснувшихся в настоящем случае с чиновными верхами, вступавшими с ними в сношения как с орудиями для исполнения своих планов. Стрелецкий пятидесятник Василий Филиппов и знакомец его донской казак Петр Лукьянов, сообщавший ему в Москве о настроении казачества, беседовали ни много ни мало о том, как бы с двух концов тряхнуть всем Московским государством: «Меж себя о бунте и о московском разорении говорили; а как к их воровству иной кто пристал бы, и им было такой бунт Московскому государству и разорение чинить: казакам было Москву разорять с конца, а им, стрельцам, с другого конца».