Современный разговорный иврит, используемый Наоми, очень нравится Израилю, и он редактирует ее текст в ее же стиле страницу за страницей, вопреки позиции Шлионского.
“Не соглашайся с его упорным желанием щеголять выспренним ивритом”. Он борется со словами, взятыми Шлионским из текстов священных книг:
“Наоми, не пользуйся красивостями, которые вредят содержанию и форме, борись за собственный живой стиль”.
Почему уже в зачине, описывающем рабочий квартал, Шлионский пользуется языком средневековой литературы? Почему этим языком домохозяйки обращаются к хозяину газетного киоска коммунисту Отто, и зачем к описанию зеленых глаз госпожи Гольдшмидт добавлять, что они “змеиные”. Чего вдруг появляются арамейские слова в берлинском сленге рабочей среды? Ими коммунист Отто, ругающий последними словами правых и левых, обращается к хозяйке трактира Флоре.
Шлионский не поддается исправлениям друга, который считает, что смешение стилей говорит об отсутствии вкуса.
Работа над книгой высасывает из нее все силы, мучает бессонницей.
Нервы ее напряжены до предела. В ее башенке свет не гаснет. Голова разрывается от боли. Она ждет Израиля, как манну небесную, чтобы пришел и успокоил ее, снял невыносимое душевное напряжение.
Писать, все равно, что пользоваться наркотиком, действие которого совсем недолго, и не спасает. Она просто не выносит напряжения: как определить понятие любви? Не находит она выражение пика любви ни на немецком языке, ни на иврите. Вовсе не галлюцинацией или сном была прогулка с любимым по долинам и по взгорьям, среди буйной весенней зелени гор Гильбоа, среди цветов всевозможных цветов – от белых колокольчиков шалфея до алых анемонов. Они приковывали ее взгляд в реальности, а не в воображении. Не должно быть больше одиночества, опустошенности, желания спрятаться за кустами и деревьями.
Мгла скрывает пожатье их рук – его твердой и ее дрожащей. Слабое мерцание луны указывает им путь к тайному логову любви, которое никто не обнаружит. Она полагается на Израиля. Он знает здесь каждую тропинку, каждую долину, каждую расселину в скале – до иорданской границы и даже за нею.