Эйхман сделал. И, быть может, этот суд одного человека сможет пробудить сознание личности, побудить к осознанию современников личной своей ответственности за свои поступки, осознанию, что лучше тебе самому умереть, нежели посылать других по приказу тех, кто тобой руководит.

Не найдется сегодня поэт или прозаик, который воспоет или расскажет о деяниях личности, хороших или плохих. Вот, к примеру, Гёте, который был великим поэтом, посвятил стихи девушке Иоанне, спасавшей утопающих в реке. Сегодня же действия простого человека не могут служить источником вдохновения для поэта. Я чувствую ценность литературной работы, если я, с полным сознанием исполненного долга, поставлю во главу своего творчества жизнь и судьбу истинной личности, самой по себе. Как уроженке двадцатого века, мне нелегко привыкнуть к этой мысли. Вся моя надежда в том, что процесс над Эйхманом приведет к осуждению понятия: сделай! И суд этот будет не просто историческим, государственным, сведением окончательного счета, а глубоко человечным судом, усилит в нас самосознание, ибо и мы росли, как поколение людей действия, и вправду свершили все, что требовали от нас. Но мечты наши были разрушены и нанесен непоправимый ущерб нашему духу и душе.

Я убеждена, что только государству Израиль под силу придать этому суду полное значение во всех смыслах этого слова. В течение тысячелетий наш народ был всегда под судом, и Высший Судья осудил его на жизнь. И решение это – велико и неколебимо. Оно – единственное в своем роде в истории человечества. И каждый гражданин счет своих страданий привнесет в общий счет страданий человечества. Счет живых и мертвых. На фоне этого процесса вырастают, по-новому воспринимаясь, герои моей книги. У них свой счет с Эйхманом. Вот, к примеру, директор школы, в которой я училась, доктор Гейзе, немец, либерал и гуманист. Я была свидетельницей того, как его арестовали гестаповцы и вели через школьный двор во время перемены, на виду всех учеников. Я вижу его между этими охранниками, маленького, с большим животом, но гордо и высоко несущего голову. Никто его больше не видел и ничего о нем не слышал. Не знала я тогда, что ворота, закрывшиеся за ним, по сути, закрыли собой целый мир.