В мае 1939 года в Ленинграде был арестован Всево лод Мейерхольд, а еще через три недели в их московской квартире в Брюсовском переулке неизвестные зверски убили его жену — актрису Зинаиду Райх, чьим первым мужем был Сергей Есенин. Весть о мученической кончине знаменитой актрисы, которой убийцы выкололи глаза, немедленно облетела Москву. Получив это известие, Лиля — в первый и последний раз. в своей жизни — потеряла сознание. Катаняну с трудом удалось привести ее в чувство. Стоит ли говорить, что настоящих убийц так и не нашли, а следовательское досье, если таковое вообще существовало, исчезло из архива и не найдено до сих пор. В самом конце восьмидесятых годов последнюю — увы, безуспешную — попытку добраться до этих материалов предпринял театровед Константин Рудницкий. Теперь и вовсе их никто не ищет.

Напуганные тем, что происходит в Советском Союзе, храня память о пережитом во время их летнего пребывания в 1936 году, Эльза и Арагон перестали навещать Москву, предпочитая остаться без кремлевского комфорта, но и без сильных потрясений. Резко сократилась, а затем и вовсе прекратилась почтовая связь, особенно редкими стали письма из Москвы в Париж. Сестры почти ничего не знали друг о друге. Но все же дошло известие из Парижа — о том, что Арагоны скрепили, наконец, свой союз официально — в мэрии парижского первого района. Это произошло 28 февраля 1939 года, когда Лиля уже начала выходить из транса, но переживала острейший душевный кризис, все еще подавленная свалившейся на нее бедой.

Домашний праздник, однако, устроила не она, а Елена Юльевна, продолжавшая жить отдельно, чтобы никого не стеснять и не лишиться своей независимости. Для нее была снята комната в Хлебном переулке, в бывшей квартире Краснощекова. Еще одну комнату снимал молодой поэт Михаил Матусовский, тогда студент Литературного института, но уже принятый в члены Союза писателей, что означало официальное признание. Благодаря тому, что ближайшим соседом по квартире оказался литератор, мы имеем теперь его, пусть и очень скупые, воспоминания о том торжестве.

Когда-то Елена Юльевна на дух не принимала ни самого Маяковского, ни его поэзию, считая поэта виновником горькой судьбы своих дочерей. Но сталинская резолюция и все то, что последовало за ней, в корне изменило ее взгляды. Теперь оказалось, что она Маяковского «всегда обожала», а поэтом он был, само собой разумеется, лучшим из лучших. Старшая дочь (опять-таки оказалось) знала кого любить, а теперь вот и младшая — тоже не промах…

По случаю ее свадьбы «с замечательным французским поэтом», как он был по достоинству аттестован тещей, Елена Юльевна накупила провизии, испекла торт и позвала на торжество Лилю, которая тоже приехала «со всякой всячиной» — отмечать радостное событие. Юный соседский поэт, пока лишь подававший надежды, хоть и с корочкой члена Союза, был тоже допущен к столу, но подробности (он честно в этом признался почти полвека спустя) в его памяти не сохранились — осталась лишь Лиля. Только она… «Если бы я писал портрет этой женщины, — вспоминал Матусовский, — прежде всего надо было изобразить глаза — огромные, внимательные, ободряющие, насмешливые, умные. Сколько бы я ни подыскивал прилагательных, все равно не смог бы передать всю их выразительность и переменчивость».