Опять и опять до боли знакомое: своим, соотечественникам, можно знать лишь то, что специально для них отфильтровано, иностранным же — все, без каких-либо ограничений. На примере одного (лишь одного, но какого!) письма, забракованного для русского издания (отнюдь не про икру и чулки!), мы увидим, к чему это приводит. И напротив, французские публикаторы (с согласия, кстати сказать, В. В. Катаняна), отказываясь от функции цензоров, ничего от читателя не утаивая, не позволяют себе вторгаться в чужой текст и проводить отбор на свой вкус, давая тем самым возможность читателю делать свои выводы. Навязанная тенденциозность всегда дает лишь обратный эффект.

«Без гнева и пристрастия», — гласит старый принцип, дошедший до нас от древних римлян. «Без восторгов и умиления», — можно было бы еще добавить. Вот то, чем я руководствовался, готовя к печати это обновленное издание старой книги, заслужившей слишком лестное для меня внимание российского и зарубежного читателя.

СЛОМАННЫЙ НОЖ (Вместо вступления)

СЛОМАННЫЙ НОЖ

(Вместо вступления)

Зима 1976 года. Лютый рождественский мороз. В Москве гостит болгарский поэт — из поросли шестидесятников — Любомир Левчев. Мой друг. И — что гораздо важнее — друг Евгения Евтушенко и Андрея Вознесенского. Увы, Евтушенко в очередном заграничном вояже. Зато Вознесенский в Москве и — надо же, такая удача! — как раз завтра, 23 декабря, дает в Доме актера свой поэтический вечер. Конечно, он ждет нас. Конечно, оставит два кресла в первом ряду, хотя зал, в этом нет никакого сомнения, будет забит до отказа.

Так и есть: зал полон. Но два кресла оставлены. И рядом еще два, пока что пустые — для каких-то важных особ: на страже стоят сразу две билетерши, отгоняя тех, кому мест не досталось. В зале хлопают: пора начинать. Но уже очевидно: пока почетные гости места не займут, Андрей на сцену не выйдет. «Кто-нибудь из ЦК, — убежден Любомир, примеряя наши реалии на болгарский аршин. — Или министр». — «Такие сюда не ходят», — спешу я его успокоить. Любомир непреклонен: «Других не стали бы столько ждать. И не стерегли бы места». Мне трудно сдержать счастливую улыбку: как все-таки далека даже брежневская Москва от живковской Софии! Спор бесполезен — надо дождаться.

И вот — движение в зале: идут! Миниатюрную старушку, согнувшуюся под тяжестью похожего на шаль огромного шарфа, поддерживает за локоть не сдавшийся возрасту спутник в старомодных очках, а дорогу к первому ряду им пробивает директор Дома. Кто-то из публики привстает, чтобы лучше увидеть. Но, увы, гостей, похоже, далеко не все знают в лицо. Они не из тех, что мелькают на телеэкранах. Они — совсем из другой эпохи. Живые реликты. «Это тебе не ЦК», — победно говорю я Любомиру. Он не возражает. Он уже понял. Он-то — узнал…