Перед тем, как пойти в первый класс, Джоэл заполнял анкету о себе. Одним из вопросов был: «Что ты умеешь делать хорошо?». Я покорно записала ответ, который он мне продиктовал: «Проходить операции».

Весь первый год обучения в школе мой мальчик казался потерянным. В классе ему было трудно сидеть на одном месте и вести себя тихо нужное количество времени. Он сжимал в руке карандаш и плакал от того, что не мог правильно изложить на бумаге свои мысли. Он продолжал жевать одежду, свою и одноклассников, а еще гладил многих по волосам. Все всё понимали благодаря волшебным словам «особые потребности», кроме родителей одной девочки, которые смотрели на Джоэла с отвращением, пока я извинялась за его любовь к шелковым волосам их дочери. Женщина не заметила, как он потянулся рукой к ее искусственному меху, даже когда, скривившись, взглянула на него, а я не посчитала нужным обращать ее внимание на это. Существовало столько ярлыков, столько названий, которые прикрывали отличия в поведении: аутизм, СДВГ, расстройства сенсорного или слухового восприятия, расстройство координации движений, задержки развития. Как ни назови, суть была одна: Джоэл немного отличался от сверстников. Он не был обычным ребенком.

Непохожие на других люди – это дар, который общество еще учится принимать. Оригинальность и чувствительность Джоэла всегда были его силой. С раннего возраста мы замечали его душевность и серьезность. Пока он рос, он проявлял философскую заинтересованность в жизни, показывал свою глубоко любящую и нежную натуру. В нем не было грубости, не было озлобленности. Когда я расстраивалась, он тут же замечал это и мчался обнять меня и успокоить. Он мог начать разговор с кем угодно. Однажды в закусочной он спросил у неулыбчивого строителя: «А вы возьмете пудинг?». У женщины, управляющей автобусом, поинтересовался: «Как вас зовут? А какие рептилии вам нравятся?».

Он не был глуп. Он обладал живым умом и в возрасте пяти-шести лет уже жадно интересовался идеями бесконечности, реальности и смерти. Наряду с этим в нем плескался интерес, например, к медузам и грибам. Он никогда особенно не переживал, что о нем подумают другие, – он наслаждался происходящим вокруг него. Когда люди встречали его, то запоминали надолго: в нем жил дух радости жизни. Было что-то магическое и до боли чистое в том, с каким удовольствием он играл, вечно юный, как Питер Пен. Взрослея, Джоэл мог больше говорить о своих чувствах, поэтому как-то раз попросил меня больше не упоминать смерть. Когда учитель спросил его о заветном желании, он ответил, что хотел бы жить вечно. Его напугала картинка в одной книге: на ней был изображен мужчина в преклонном возрасте, который, склонившись, опирался на трость.