Выделяя специальный аспект деятельности французского учёного, студент инженерного училища оставляет в стороне его собственную критическую рефлексию по поводу науки вообще и математики в частности. Между тем, в будущем эта рефлексия станет для Достоевского значимой, ибо она опять-таки будет выходить на человековедение и предварять его собственную оценку математики как не самой необходимой науки. По Достоевскому, в чем он близок Паскалю, сосредоточенность на отвлечённых науках как бы перекачивает духовную энергию и отключает интеллектуальное внимание от внутреннего человека, отсоединяет познание от понимания фундаментальной роли гнилостно-энтропийного корня самости у павшего с “высокого места” и нравственно повредившегося человека, от уяснения результатов действия в мире восьми “главных страстей” (гордости, тщеславия, сребролюбия, чревоугодия, блуда, уныния, печали, гнева). Более того, эти науки своим торжествующим присутствием и назойливым вмешательством во все области жизни лишь усиливают “путаницу” в химерической кентавричности homo sapiens.

Достоевский неоднократно подчёркивал, что люди науки не исчерпывают всего и что “всего человека она не удовлетворит. Человек обширнее своей науки”. Механизм ампутации в человеке всего собственно человеческого, “центрального”, сокровенного, метафизического, недоступного однозначному эмпирическому наблюдению (личность, пол, свобода, воля, желания, верования, идеалы и т. п.) одинаков во всех проявлениях научного рационализма: сведение целого в части, высшего к низшему, сложного к простому, непознанного к уже познанному, что способствовало сплошному овеществлению человеческого бытия и мышления: “учение материалистов – всеобщая косность и механизм вещества, значит смерть”. Достоевский полагал, что создаваемый наукой образ человека является “куклой, которая не существует” и что “тут прямо учение об уничтожении воли и уменьшении личности. Вот уже и жертва людей науке”. В его представлении господство научного мировоззрения постепенно и незаметно вытесняет из сознания высокие мысли и чувства. На страницах записной тетради он нарочито заостряет внутреннюю логику прямолинейного естествоиспытателя: “Друг и товарищ детства. Телячьи нежности. Гм. Глупая и сладенькая причина… Я не понимаю, что такое товарищ детства; да и что такое детство? Отсутствие хряща, недостаток фосфора в мозгу…”. Отсюда резкий общий вывод о подспудном нигилизме торжества научного подхода к жизни: “Наука в нашем веке опровергает все в прежнем воззрении. Всякое твое желание, всякий твой грех произошел от естественности твоих неудовлетворенных потребностей, стало быть их надо удовлетворить. Радикальное опровержение христианства и его нравственности”.