Конечно, Тетушка не могла не касаться в своих рассуждениях и общего положения вещей: «В понедельник буду мысленно около тебя в совете. Помоги, Господь, умудрить всех присутствующих, чтобы, наконец, положить конец всеобщему терзанию. Время теперь такое хаотическое, что нужно всем терпение переживать его. Хаос этот во всех умах происходит от самомнения при всем бессилии. Сила в массе, частичка божества в каждом из нас заглушена, и потому сила зла торжествует над гипнозом злых людей-подстрекателей. Вот посмотри, все газеты полны известий о том, что опять будет война. Слух этот опять раздражает всех».

Мои рассуждения по поводу переживаний Лели были проще. «Не поможешь им тем, что надрываешь себе нервы, береги себя, хотя бы для своих деток, возьми отпуск, приезжай к нам, поезжай к сакунам. Снитко обещает приготовить тебе очень-очень много интересного, говорит он, захлебываясь от избытка удовольствия. Он ждет тебя, чтобы вместе ехать в село Битино, средоточие сакунов, лентой протянувшееся из Бобруйского уезда в Могилевский разбросанными островками. Сербова зовут в виленское географическое общество, но он хочет себя посвятить Минской губернии. Пойми, через два года проведут железные дороги в Полесии, и от нетронутой старины этой, от говоров, костюмов, обрядов и всего уклада жизни этого не останется ничего. Приезжай, прошу тебя. Самое позднее к Пасхе».

Но Леля не мог вырваться, да и не мог покинуть Петербург в такое смутное и тяжелое для университета время.

Двадцать восьмого марта приказ о переводе Вити в Луцк был подписан, и второго апреля мы прочли об этом в Правительственном Вестнике. Немедля прилетел из Луцка совершенно осчастливленный Вишневский. Удивительно, что Эрдели, отослав представление о нем, выразил претензию, что не знал, что Вишневский председатель съезда, а не судья, как он думал, тогда бы он не согласился на этот обмен.

Вообще рассеянность и равнодушие Эрдели породили немало анекдотов. Так он отказал Вите в 30 рублях пособия какому-то бедному, больному чиновнику присутствия: «Пустяки. Если ему дать, он гусем объестся, хуже заболеет». И хотя надо сказать еще раз, что несмотря на постоянное жужжание «осиного гнезда» он все же продолжал относиться к Вите ровно и справедливо, как-то все думалось, что в конце концов все же он поддастся окружающей его клике. Очень насмешил он именно в то время Витю, совершенно спокойно рассказывая, вернувшись из Петербурга, что в министерстве расспрашивали его об Урванцеве, что за человек. Урванцев, с первого дня в Минске, еще раньше нас, рвался из Минска и особенно мечтал попасть в Петербург к брату. Эрдели расспрашивали потому, что Урванцев подавал все прошения о переводе.