Глава 27. Май 1911. В Луцке

Глава 27. Май 1911. В Луцке

Грустное впечатление производила щавровская усадьба, когда я в конце апреля наконец приехала из Минска. Точно она готовилась к смерти или, что то же, к варварскому разорению.

Дни уже стояли теплые, чисто весенние, хотя деревья только что распускались, но луг перед домом уже весь зазеленел, а крокусы и тюльпаны пестрели в цветниках, разбросанных по лугу. Но было грустно, не было тех надежд, того настроения бодрости и радости, как в прошлом году, когда мы начинали лето в Щаврах. Витя был далеко в Луцке вместо Сенно или Борисова. «От добра добра не ищут, еще время вернуться в Борисов», – вспоминались советы минских друзей, но нет, было поздно.

В Щаврах теперь в доме расположился Фомич со всей семьей. Мы рассудили, что нужно поставить старика в Щавры, а Горошко перевести в Сарны. Старик и покараулит усадьбу, и будет собирать оставшиеся долги, и примет оценщиков московского Земельного банка, когда они явятся смотреть центр или участок январских закладных, да и попытается продать заколдованный центр. Конечно, Фомич был в восхищении провести лето на такой дивной даче, жалования пятьдесят рублей, на всем готовом. К тому же, пока Горошко еще оставался в Щаврах, ему и делать было нечего. Чтобы оправдать свое пребывание в Щаврах, он весь день был занят пустяками: разыскивал какие-то веревочки, ремешки, перемеривал хлеб в полупустых сусеках, чего-то записывал и высчитывал (книги вел Горошко), в то же время все отдувался, как бы задыхавшись, и всем говорил, что не знает отдыха и не щадит сил, исполняя свой долг.

Нет, в Щаврах было невесело. Кучер Павел был сильно болен. Ссорясь со сварливой женой, он еще зимой стал пить и пытался покончить с собой: лег головой на лед и заснул, получилось воспаление глаз, адские боли головы. Его возили лечиться в Минск, вылечили, да не совсем: он часто болел и нередко лежал почти без памяти. Моя Аннушка, пассия Мити, умерла в родах, за ней смертельно заболел ее муж, хотя обещали его поднять на ноги, и третье горе – Стась, бедный полесовщик Стась. Заболел легко, но т. к. до восьмидесяти трех лет он никогда не болел, то это была его первая и последняя болезнь, простуда, длившаяся три дня. Он умер при мне, кротко, смиренно, позвав меня, чтобы передать свою единственную сторублевку дальним его родным, сиротам. Простившись с улыбкой и благодарностью, он вздохнул и уснул навсегда.

Всю ночь плотники стучали и строгали ему гроб почти под моим окном. Утром я поехала к отпеванию и на кладбище. Все радовались, что я точно нарочно приехала, чтобы с такой честью хоронить этого слугу трех поколений, которому Судомир так и не возвратил двести рублей.