И хотя Урванцевы оба держались «высшего света», а сам Сергей Николаевич состоял лейб-медиком при минском дворе, Эрдели ответил совершенно спокойно: «О, этот негодяй много испортил мне крови, пока мы, наконец, не предали его суду». Эрдели говорил о каком-то чиновнике, только что уличенном в каких-то злодеяниях и попавшего под суд. Только значительно позже Эрдели спохватился, что смешал имена.

– Но вы тогда предупредили Арбузова, что вы спутали, – допытывался Витя, смущенный за своего друга.

– Нет, – совершенно спокойно возразил Эрдели, – они там сами разберутся.

Теперь в ожидании из Петербурга ревизии, пользуясь нервным состоянием Эрдели, вице жужжал ему все время в уши, что в судебном отделе присутствия у Вити большое запустение в судебных делах. Эрдели назначил ревизию. «Я никак не думал, не ожидал», – бормотал он, когда ревизия выяснила, что к январю того года Витей было разобрано четыре тысячи восемьсот дел. После этой ревизии выплыли еще кое-какая клевета, и сослуживцы все более начинали жалеть, что Витя уходит. Они готовили ему к проводам альбом, фотографическую группу, жетон с семьюдесятью выгравированными именами его друзей и пр. Но когда канцелярия присутствия захотела сниматься с Витей в группе, секретарь отсоветовал, потому что это грозит отразиться на их службе и куске хлеба. Щепотьев бушевал и кричал, что политика непременных членов их не касается, но Витя решительно отклонил такую жертву.

Наконец и Леля откликнулся на переход Вити: «Итак, перевод состоялся. Теперь я этому очень рад, т. к. понимаю, как вам трудно и неприятно было бы продолжать жизнь в Минске. Об одном ты пожалеешь: это об отношениях с археологическим комитетом, с семейством Снитко. Поездка Сербова состоится, как я уже писал Тете. Но деньги А. К. Снитко получит не раньше конца апреля, благодаря наступившему праздничному времени. Я бы очень хотел исполнить свою мечту съездить в мае в Бобруйский уезд, а оттуда на денек другой к вам, но боюсь, не удастся. Вчера получил расписание экзаменов, я должен экзаменовать весь май два раза в неделю. Удастся ли вырваться, не могу даже представить. Председателем экзаменационной комиссии назначен не университетский профессор, как обыкновенно, а наш академик Латышев, большей формалист и мне не большой благоприятель. Боюсь говорить Шунечке о предстоящей перспективе сидеть до тридцатого. Очень бы хотел, чтобы она с детьми собралась в Губаревку пораньше.

Ты писала мне о деньгах. Мне их не нужно. Но необходимо от меня уплатить Тете двести рублей весенних. Но если бы ты это сделала, я был бы очень благодарен. Сегодня передал последние деньги (семьсот пятьдесят рублей) Анне Гаврииловне (ее доверенной) за письма, уступленные ею толстовскому музею».