…предмет его гордости — близость к людям, принимающим политические решения, и обладание информацией, которой другие не располагают. По сути, это вид информационной зависимости, —

…предмет его гордости — близость к людям, принимающим политические решения, и обладание информацией, которой другие не располагают. По сути, это вид информационной зависимости, —

подметила много общавшаяся с Носиком Идлис.

Зависимоcть такая более чем извинительна для главного редактора крупнейших СМИ, обязанного сильно заранее предчувствовать не просто «откуда ветер дует» — но откуда может он принести раскалённого песка. «Наступает момент истины, которого я жду уже больше года»[537], — не без патетики восклицает он в ЖЖ 26 апреля 2001 года, в момент давно зревшего кризиса НТВ.

Однако к десятым годам Антон не просто отошёл от политической журналистики, но и явно утратил веру в способность тусовки, известной как «лидеры либеральной оппозиции», к эффективной осмысленной деятельности. И это было не просто минутное разочарование в 2004 году «Комитетом 2008», о котором мы уже упоминали.

Накануне декабрьских думских выборов 2007 года — тех самых, которые теоретически и собирался выиграть «Комитет 2008», — два старых друга, Носик и Кудрявцев, устроили в ЖЖ политическую дискуссию. Отправной точкой послужил краткий энергичный пост «Гражданская позиция»[538] третьего «отца Рунета», Артемия Лебедева.

Трое бизнесменов и управленцев в очередной раз оказались заложниками классической русской литературы — их разговор о не/участии в политической жизни приобрёл вид «полифонического диалога» героев Достоевского, когда каждый участник формулирует дорогую ему мысль не самостоятельно, а переформулируя мысль собеседника. Но не будем пересказывать Бахтина, а просто процитируем Носика, который сам цитирует Кудрявцева, толкующего Лебедева:

[Тёма] при этом делает вид, что не понимает, насколько несменяемая развращающая власть порождает всё то говно, которое… <…> Он всего лишь говорит: я занимаюсь в этой жизни тем, в чём могу make a difference. И это не борьба за изменение политической системы в стране. Разве мы с тобой не могли бы сказать о себе того же? Я хочу, чтобы был свободный рынок, и готов отказаться ради этого от других свобод. Прости, но я не заметил, чтобы Тёме, тебе или мне приходилось в сегодняшней России отказываться от каких бы то ни было свобод. Мне кажется, что мы не ограничены ни в своих высказываниях, ни в получении информации, ни в выборе места работы, ни в свободе жить или не жить в Москве, и сколько дней в году мы в ней живём. Та свобода, от которой, по твоему мнению, отказывается Тёма — это свобода для абстрактного Народа, который страдает, и который уже не первый век норовят освободить разные народовольцы, от Перовской и Бакунина до Каспарова с Лимоновым. Именно условный Народ лишён в России свободы получать правдивую информацию, свободно критиковать власти, выбирать место жительства и т. п. Беда в том, что этот самый Народ совершенно по этому поводу не переживает, если верить социологам и собственным глазам. Когда Народ начинал переживать, то менял режим, о чём Тёма и пишет: «Можно его спихнуть, но не ждать, когда он сам заменится». Я не готов переквалифицироваться из профессиональных медиа-менеджеров в революционеры, и провести остаток жизни на трибунах, добиваясь перемен в политической жизни страны. Полагаю, ты к этому тоже не готов. Просто у нас с тобой нет внутренней потребности выходить с такой позицией на широкую публику: для нас это вопрос внутреннего выбора, который мы сделали, сообразуясь со своим умом, совестью и бытовыми обстоятельствами.[539] Демьян не стал возражать. Во всяком случае, публично.