Нет никакого сомнения в том, что при этом он думал (как, должно быть, и Гаст, читая эти слова) об Элизабет. Обоим было хорошо известно, что брат и сестра безнадежно рассорились и что Элизабет воплотила в себе абсолютно все, что Ницше не принимал в Германии того времени. Друзья, несомненно, понимали, что дело будет плохо, если бумаги Ницше попадут к ней в руки. В то время она все еще была в Парагвае. Ферстер покончил с собой в июне 1889 г., и после его смерти Элизабет оставалась там до конца 1890 г., когда в полном безденежье она вернулась в Германию в поисках средств. Одним из ее проектов был сбор средств на строительство церкви для духовных нужд Новой Германии; другое ее предприятие вылилось в небольшую книгу, где Ферстер фигурирует в качестве трагического героя.

Случившееся с братом и самоубийство мужа лишили ее в одночасье двух людей, которые действительно что-то значили в ее жизни, и эта двойная утрата обнаружила в ней все лучшее и все худшее: лучшее – то, что она решила самостоятельно встать на ноги и доказать, из какого прочного материала сделана; худшее – что, решившись на это, она утратила последние остававшиеся в ней крупицы разумного сомнения. Ее первым вмешательством в публикацию трудов Ницше была отсрочка публичного издания пока еще не изданной четвертой части «Заратустры». Она сочла ее текст, особенно главу «Праздник ослов», богохульным и убедила Франциску, что им грозит преследование, если публикация состоится. Встревоженная Франциска написала Овербеку (24 и 29 марта 1891 г.) и Гасту, уже подготовившим труд к печати у Науманнов (1 апреля), умоляя их отозвать его, поскольку Ницше сам часто говорил, что не хочет делать его достоянием общественности. Гаст не сомневался, что такое желание Ницше не было высказано всерьез, но из уважения к матери временно приостановил работу.

В августе 1892 г. Элизабет уехала из Германии в Новую Германию. Это случилось как раз в тот момент, когда один из колонистов, Фриц Нойманн, выступил в печати с критикой ее колониальных методов. Согласно Нойманну, в Новой Германии победили джунгли: для борьбы с этим природным врагом колонистов Ла-Платы использовались совершенно непригодные меры, и работа практически простаивала. Ферстер обвинялся в «глупости», Элизабет – в «преступлении», так как продолжала заманивать туда людей. Газета, посвященная интересам в Южной Америке, «Sudamerikanische Kolonial-Nachrichten» («Южноамериканский колониальный вестник»), сочла, что Нойманн говорил правду, обратилась за новыми свидетельствами и, в конце концов, обвинила организаторов Новой Германии в некомпетентности и двурушничестве. Все предприятие, утверждала она в сентябрьском номере 1892 г., оказалось «скорее грабежом неопытных и доверчивых людей и осуществлялось самым безрассудным и жестоким образом». Обвинения Клингбайля признавались справедливыми по всем аспектам[90]. На следующий год газета опубликовала «открытое письмо» в адрес Элизабет от ее бывших союзников; в их числе был Пауль Ульрих, который не стеснялся в выражениях и назвал ее лгуньей, воровкой и бедствием всей колонии и предложил ей убираться подобру-поздорову. Газета подхватила это требование и подзадоривала колонистов выгнать ее силой, если она не уедет добровольно. В то лето Элизабет ликвидировала оставшееся в колонии имущество и вернулась в Германию.