И в этой буре свирепеющего пламени и дыма на статном коне, с обожженным лицом, в мундире, покрытом звездами и орденскими знаками, в шляпе с высоким пером, которое не раз загоралось, отличался один человек: он всем распоряжал, его все слушались. Это был Милорадович! На другой день большая часть дворца, служившая помещением для военного губернатора и его штата, уже вмещала в себе до пятидесяти беднейших семейств, лишившихся последнего приюта в пожаре. Их кормили и оделяли первыми потребностями. Но следуя непринужденно развитию характера своего во всей его полноте, Михайло Андреевич в то же время давал балы и веселил целый Киев. Занятия его были слишком разнообразны. Часто в один и тот же день он принимал просителей и местным, отчасти ему природным наречием, разговаривал с добродушными малороссиянами, приходившими из дальних сел просить у него расправы; потом охотно и, так сказать, с любовию, занимался разведением нового сада, ездил верхом, заходил в келью к схимнику Вассияну и, ввечеру, давал в полном смысле блестящий бал, где часто бывал сам первым в мазурке и всегда радостным угостителем всех и каждого из своих гостей, — во время одного из таких балов в прелестный летний вечер несколько особ, вышедших на балкон, заметили новое явление на небе. Это была извилистая комета. Тут увидели ее в первый раз, и мало-помалу она делалась предметом общих разговоров. Возникали предчувствия, гадания, предрекали войну.

В таком положении оставался Михайло Андреевич до 1812 года. Но 18 июля сего года, вследствие высочайшего рескрипта, которым подчинена ему армия в 55 баталионов, 26 эскадронов и 14 конных и пеших артиллерийских рот, был он уже в Калуге и неусыпно занимался образованием запасной военной силы. Почти в это же время, с другой стороны, под стенами Смоленска, сошлись две большие действующие армии в тот самый день, когда, как говорится в народе, лето сходится с осенью, как замечает один из русских описателей сей войны. Подходя к Вязьме, главнокомандующий Михайло Богданович Барклай де Толли вызывал нарочным письмом Милорадовича к соучастию в великом сражении, которого тогда все ожидали. Под Бородиным был он уже действующим; под Москвою имел любопытные переговоры с Мюратом, и по сдаче сей столицы вел, как мы сказали, арьергард, следуя за движением большой армии к той цели, еще неразгаданной, которая известна была только Кутузову.

Мы переходим к 18 сентября, ибо к этому только времени, после беспрерывных заблуждений, продолжавшихся с лишком две недели по занятии Москвы, французы едва успели открыть прямой след нашей армии, или, лучше сказать, нашего арьергарда, все еще не постигая цели направления той и другого. В этот день сильный неприятельский авангард оставался в каком-то бездействии, но под ружьем. Князь Понятовский с поляками находился впереди сего авангарда.