Формула была найдена, слово — произнесено. На место безраздельного торжества «сверхчеловеческого» начала в обычном человеке (не только в Брюсове или Бальмонте, но и в Емельянове-Коханском) было подставлено начало иное, мистическое и требующее полного, самоотверженного проживания в себе. Не стать выше общественных приличий, тем самым перешагнув грань «человеческого, слишком человеческого», как предлагало примитивно понятое ницшеанство девяностых годов (когда даже Горький считался выразителем идей, посеянных Ницше), а ощутить во всех изгибах и извивах страсти присутствие Божественного — вот что стало на довольно продолжительное время одной из основных идей русского символизма.

Конечно, эротическое приобретало разные облики у разных писателей, так или иначе к символизму близких. Тут был и ужас ремизовских героев перед отвратительностью плотской любви, и расчисленное претворение в отвлеченные литературные схемы столь интриговавшего современников тройственного союза Мережковских и Философова, и довольно примитивное эстетизирование красоты у Сологуба (линия Людмилы и Саши Пыльникова в «Мелком бесе», Елисаветы в «Творимой легенде»), неразрывно сплетенное с дьявольским эротизмом [БОГОМОЛОВ].

Что касается Розанова, то его беспокойно-пытливая мысль постоянно вращается вокруг гендерной тематики, которая выступает как одна из субстанциональных идейных составляющих его мировоззрения[206]. Генриетта Мондри пишет, что, выступив как:

Автор и проповедник философии пола, В. В. Розанов синтезировал в своей теории мнения о проявлении метафизического в сфере сексуальности, собрав из серьезной и популярной культуры рубежа веков медицинские, философские и психологические сведения о связи пола с религиозностью. Главной идеей фикс розановской проповеди пола был поиск метафизического в физическом — в терминологии, заимствованной у Канта, ноуменального и феноменального. В своих изысканиях розанов был занят поисками репрезентации сверхъестественного в природном, божественного в человеческом. Сексуальность в человеке и животном была связана философом с Божественной сексуальностью. Розанов пользовался простой формулой — если человек создан по образу и подобию Бога, то обладает теми же физическими характеристиками, что и человек. Телесен человек. Телесен и Бог, и наоборот. Бог наделен сексуальностью (андрогинной, или двуполой), человек соответственно наделен теми же половыми органами, расщепленными на мужской и женский пол[207]. Однако асексуальный Христос увел религию Нового завета от Ветхого завета; христианство отошло от иудаизма как аскетическая секта. <…> Отцы церкви завели христианство в тупик своим отказом от телесности и жизни пола. <…> «Христианство также выразило собою и открыло внутреннее содержание бессеменности, как юдаизм и Ветхий Завет раскрыли семейность („Опавшие листья“)». По собственному признанию, Розанов начал свою «проповедь пола» как вид борьбы за выживание христианства, <чтобы не допустить> победы еврейства <разрядка моя — М. У.>. «Дальнейший отказ христианства от пола будет иметь последствием увеличение триумфов еврейства. Вот отчего так вовремя я начал проповедовать пол. Христианство должно хотя бы отчасти стать фаллическим… („Опавшие листья“)». Иудаизм для Розанова был религией народа, с которым заключил договор Бог именно через завет, связанный с плотью, с крайней плотью — завет обрезания. В обрезании Розанов видел символическую связь между сексуальностью Бога и человека. Евреи, по Розанову, поняли тайну проявления божественного в человеке, увидев ее в сексуальности [КУРГ-МОНД. С. 161–162].