Может быть, он был бы еще интереснее, если бы об этом не знал. Во всяком случае, он не только смешон, но и серьезен — более серьезен, чем кажется. «Вы — юморист, и ваша религия юмористическая. По-моему, лучше никакой», — писал ему однажды А. С. Суворин. Это обычная суворинская плоскость и пошлость: юмористического в Розанове нет ничего — ничего веселого, легкого; его смешное — скорбно, тяжко, уродливо. «Я был в жизни всегда ужасно неуклюжий. Во мне есть ужасное уродство поведения».

Уродство — отсутствие меры. Вообще, у русских людей мало меры <…>. У Розанова — меньше, чем у кого-либо. Он советует новобрачным снимать с себя фотографии во время полового акта, чтобы «сохранить на старость изображение своего счастья в молодости». Что это — райская невинность или порнография? Смешное личико новорожденного или смешная рожа дьявола?

Существует половое сумасшествие — бесстыдное обнажение.

Кажется иногда, что у Розанов такое сумасшествие. И смехом закутывается оно, как полупрозрачною дымкою, прикрывается, как фиговым листком [ФАТЕЕВ (II). Кн. I. С. 410].

Мережковский несколько упрощает ситуацию с рецепцией розановских писаний в русской прессе. Его идейные провокации отнюдь не оставались без серьезного внимания интеллектуальной общественности, включая его самого — большого поклонника Розанова-мыслителя. Жестким критиком розановского подхода к «проблеме пола» выступал, в частности, Николай Бердяев.

Для понимания глубинных мотивов полемики следует отметить, что <оба мыслителя являлись> активными критиками исторического христианства и в отталкивании от него конструировали собственную «метафизику пола». Бердяев выступил сторонником модернистского проекта метафизического андрогинизма, предполагавшего преодоление природного начала в человеке (пола) и раскрепощения его творчески-теургических способностей. Он имел основания упрекать Розанова в «фаллизме» («фаллоцентризме») и в апологии «бабьего» как «национально-языческого» в русском мирочувствовании. Однако свою критику он также выстраивает в границах аналогичного гендерного дискурса, лишь меняя «плюс» на «минус» в дихотомии мужское/женское. В данной дискурсивной операции «женское» тематизируется как «соблазн русского народа». «Выковывание мужественного, активного духа в русском народе», «выход из женственной пассивности» — необходимое условие для того, чтобы «мужественно творить жизнь, овладеть своей землей и национальной стихией». Более того, в «омужествлении» — залог всемирной духовной миссии русского народа. На этой ноте мессианизма заканчивает Бердяев свою полемику с Розановым, что можно расценить и как критическую реплику на призыв Достоевского: «Смирись, гордый человек!», прозвучавший в «Речи о Пушкине»[216].