По некоторым причинам я мог ознакомиться с немногими из Ваших произведений; но достаточно было прочесть хотя бы одну заметку, чтобы, не входя в оценку Ваших дарований, сказать: «Вот человек единственный и, вероятно, непонимаемый; вот настоящий гений, гений от рождения, но совсем неполированный и, по-видимому, над собой не работающий, человек, который творит новое, подготовляет скачок во всем миросозерцании и сам того не подозревает, творит так же стихийно, как течет река».

<…>

…Вы, неизъяснимым, вероятно, и для Вас способом, постигаете реальную данность в себе Мощи, Uhrgrund-a (= Ungrund-y) Бёме, Бога-Отца. Вы в этом смысле как бы концентрированный Тютчев,

Я не знаю Вас как личность, не знаю даже имени Вашего, но могу все-таки не колеблясь высказать мысль, что Вы пророк в существенном смысле, т. к. Вы постигаете То, что оформливается Логосом, первобытную Мощь. <…> Вот это Ваше проникновение в «густеющую ночь» [сравн. со звуками виолончели, которые тоже хорошо символизируют эту темную первооснову] и дает мне основание для удивления перед Вами, хотя я сознаю, что не могу достаточно понимать Ваши произведения.

Мне кажется, что Вы не философ, ибо философия есть система и форма прежде всего. Однако для меня нет сомнений, что новые данные, открытые Вами в тайниках быта и духа, найдет своего формовщика; не знаю через 50, через 100 лет, но это случится рано или поздно, подобно тому, как Бёме истолкован Шеллингом, Баадером и отчасти Гегелем в системе. Пока этого не будет, Вы, в своем существе, не будете вполне понятны почти никому; рассуждать с Вами нельзя, т. к. Вас можно и должно слушать только; те же, которые рассуждают, ухватывают внешний облик и говорят не о Вашем, как таковом, а о случайной форме писаний; собственного образа у писаний Ваших, нет, они безобразны, как и то, что они выражают. Но под разрозненными заметками скрывается громадный материал, запас новых, непосредственных данных для выработки мировоззрения, данных, имеющих нисколько не меньшее значение, чем вновь открываемые факты в области естествознания [С. 10–11].

Студент-первокурсник с удивительной прозорливостью оценил значение Розанова-мыслителя, увидел в нем даже «пророка в существенном смысле» — роль, на которую тот претендовал в своих мировоззренческих декларациях. При этом, однако, он не смог оценить новаторски-экзистенциальный метод философствования Розанова, берущий свое начало от гениев внесистемной мысли XIX столетия — С. Кьеркегора, Ф. Ницше и Ф. Достоевского, с этических позиций выступивших против рационализма, господствовавшего в европейской философии от Декарта до Гегеля.