Свое письмо Розанов начинает с сообщения, что читает, мол, книгу Флоренского[301], которого сначала характеризует как «одушевленного истиною» человека, а в конце письма жестко осаживает своей негативной оценкой прочитанного: «белиберда есть все Ваши старания и, извините, — Ваша книга».:

Дорогой Флоренский! Читаю Вашу книгу. Очень нравится по упорству Вашему, по старанию: тут что-то армянское. Русская рассыпчатость такой «долбни» (в хорошем смысле) не выдержит. У нас и капиталы рассыпаются, и диссертации не кончаются. Но Вы свою кончите. И вот мне захотелось попросить такого трудолюбивого, так одушевленного истиною человека: разрешите же Вы мою тоску многих лет, мое VT, будьте мне Kantor’ом[302]: как существуют в христианстве и оставляют христиан, и именно величайших из них, настоящих, детоубийства, в комплексе сопутствующих обстоятельств, словом, по-научному, а не «с кондачка» («злоупотребление», «нерадение», «временная слепота» и проч.: всего этого я не приму). Если Вы мне это разъясните, как Кантор, √2, то я признаю Христа Сыном Божиим. Без этого для меня все, не только Аф<анасий> Великий, но и Ап. Павел и Сам — просто содомиты {Бессемейное зачатие («А» Евангелия) есть именно и только зачатие в онанистических восторгах, или зачатие в урнингах и урнингами [303]} (√2 пола) и больше ничего: и я ко всему христианству, ко всей церкви просто не имею даже любопытства. «Черт с ними и с ним» — вот и все. И тут Вы меня добренькими старичками не надуете: «тот подал хлебца», «этот изрек словцо». Да черт с ними со «словцами» и с «хлебцами», если трансцендентно от всех именно Серафимов и Амвросиев детей новорожденных в чанах топили и на собственной пуповине матери удавливали. И неужели Вы, поняв Kantor’а, не понимаете, что это в связи с содомско-бессеменным зачатием, и с Голгофой, и с Вашим Гефсиманским садом, который мне представляется не лучше леса Бабы-Яги. Ну их всех к черту. И всё к черту. Плюю на всю эту их гадость, и «сады» и «кресты», и «воскресение вдовы Наинской»: на весь этот фальшивый банк, забравший наши денежки (= наши сердца, нашу совесть) и пустивший их по ветру (= охлаждение мира, порочность мира). «Троичность»… О, Боже: да ведь есть Deus-Solo: Pater omnium cujusque {Я есмь Бог. Отче всех и каждого (лат.)}. Но пришел Он и потребовалось «Дву-Троние», как Петру и Иоанну при Софье. И началась казуистика Афанасия и Credo quia absurdum {Верую, ибо невероятны (лат.)} Тертуллиана, над которым Вы так умиленно стараетесь. Боже, до чего все это глупо и просто: пришел Некто и сказал: «Я тоже Бог»… Ужаснулись (распятие), пошатнулись (ап. Павел), укрепились (Афанасий): и успокоились на песенке. Когда правдив и логичен, конечно, только первоначальный испуг. Арий не договорил дела: не «opoiouaios» {Подобосущный (греч.), а «Ангел, который был ближе всех к Богу, и захотел стать Богом», что при Еве не удалось, а при простодушных «пастухах и плотниках» удалось. Вот разгадка всего, и полная, дальше которой нечего разгадывать. Но с этой точки зрения Вы видите, какая белиберда есть все Ваши старания и, извините, — Ваша книга. Не понимаю: не считаете же Вы меня идиотом; а если не считаете — должны мне ответить; в полете Вашей фантазии или мысли должны как через убитого (= побежденного) переступить через Розанова. Сделайте это в письме или печатно, буду ужасно благодарен [С. 195–196].