Нет, батюшка: мы — пустенькие, поверхность, фразы, тщеславие; или: глубина — и тогда прикоснитесь к «краю обрезания». Ведь «край обрезания» заключает в себе не одних ассирийских быков/херувимов, но и все «травинки» хохлацкие и русские; как и конический камень на берегу Волги.
Да, ну, Вы все должны понимать. Неужто с Вами спорить, как с Заозерским[318] [С. 207].
Бросается в глаза, что письма Розанова
«Культ фалла», очевидно, не только не умер, но он цветет «в душах наших», в «душах всего мира», — и не умрет, пока хранится Вселенная, пока не погаснут звезды [С. 359].
«Культ фалла», очевидно, не только не умер, но он цветет «в душах наших», в «душах всего мира», — и не умрет, пока хранится Вселенная, пока не погаснут звезды [С. 359].
Примечательно и другое: Флоренский — рафинированный интеллектуал-символист, постоянно устремленный своим духовными помыслами в мир горний[319], по-видимому, порой сильно раздражал приземленного мирянина Розанова[320] и он, не упускал случая шокировать грубо-натуралистическими картинками пошлой обыденности сторонящегося ее мыслителя. Например, в одном письме о. Павлу, который считал, что
жизнь древних не была бы «загромождена <…> фалл<ическими> Памят<никами>», если бы они не были вообще и всегда приятны своим видом (кож теперь неприятны, и купающиеся закрывают части эти). <…> Кобели хвастаются обнаженным фалл<ом>, вытягивают его, напр., перед людьми, ложась на спину.
жизнь древних не была бы «загромождена <…> фалл<ическими> Памят<никами>», если бы они не были
Гротескно совмещая в своем «жизненном» примере метафизическую значимость с профанным, Розанов рассуждал, что:
Можно даже тут (м. б.?) провести разницу: фалл. б<ыл> и мужчинам и женщ<инам> приятен, а κτεις <вульва> явно не была приятна, <поэтому> деформировалась в изображениях. Или она была таинственна? И теперь самки <ее>хвостом прикрывают. Я не понимаю, что это и почему. В конце концов (моя мысль) женщина таинственнее и лучше (нас) [303].
Можно даже тут (м. б.?) провести разницу: фалл. б<ыл> и мужчинам и женщ<инам>