Мих. Осипов. Гершензон к печали русской и стыду русских — лучший историк русской литературы за 1903–1916 гг., хотя… он слишком великолепен, чтобы чуть не было чего-то подозрительного. «Что-то не так». «Он такой русский». Но у русского непременно бы вышло что-нибудь глуповато, что-нибудь аляповато, грубо и непристойно. У него «все на месте». И это подозрительно. Я думаю, он «хорошо застегнутый человек», но нехороший человек. В конце концов я боюсь его. Боюсь для России. Как и «русских патриотов», Столпнера и Гарта1. Эх… приходи, Скабичевский[391],[392], и спасай Русь [ПЕРЕП:Р03-ГЕР].
Мих. Осипов. Гершензон к печали русской и стыду русских — лучший историк русской литературы за 1903–1916 гг., хотя… он слишком великолепен, чтобы чуть не было чего-то подозрительного. «Что-то не так». «Он такой русский». Но у русского непременно бы вышло что-нибудь глуповато, что-нибудь аляповато, грубо и непристойно.
У него «все на месте». И это подозрительно. Я думаю, он «хорошо застегнутый человек», но нехороший человек.
В конце концов я боюсь его. Боюсь для России. Как и «русских патриотов», Столпнера и Гарта1.
Эх… приходи, Скабичевский[391],[392], и спасай Русь [ПЕРЕП:Р03-ГЕР].
Сравнение мыслеизлияний Розанова в письмах Гершензону и Флоренскому позволяет проследить мировоззренческие метаморфозы, происходившие в образе мышления Розанова в эти годы — «поворотные» с точки зрения его отношения к еврейству. Напомним, что Розанов с самого начала своей публицистической деятельности выступая с позиций кондового русского патриота, охранителя традиционных ценностей национального «очага», декларировал:
Кроме русских, единственно и исключительно русских, мне вообще никто не нужен, не мил и неинтересен («Опавшие листья». Короб первый).
В этом заявлении, что весьма характерно для манифестаций Розанова, немало лукавства. Ибо помимо русских и кроме «матушки-свиньи» — то бишь слезно любимой им России, его, как отмечалось выше, всю жизнь болезненно интересовали и привлекали к себе евреи.
Зинаида Гиппиус, почитательница и многие годы интимный собеседник Розанова, пишет в очерке-воспоминании «Задумчивый странник. О Розанове»:
Розанов был не только архиариец, но архи-русский, весь, сплошь, до «русопятства», до «свиньи-матушки» (его любовнейшая статья о России). В нем жилки не было нерусской. Без выбора понес он все, хорошее и худое, — русское. И в отношении его к евреям входил элемент «полярности», т. е. опять элемент «пола», притяжение к «инакости». Евреи, в религии которых для Розанова так ощутительна была связь Бога с полом, не могли не влечь его к себе. Это притяжение <…> еще усугублялось острым и таинственном ощущением их чуждости. Розанов был не только архиариец, но архирусский, весь, сплошь, до «русопятства», до «свиньи-матушки» (его любовнейшая статья о России). В нем жилки не было нерусской; без выбора понес он все, хорошее и худое — русское. И в отношение его к евреям входил элемент «полярности», т. е. опять элемент «пола», притяжение к «инакости». Он был к евреям «страстен» и, конечно, пристрастен: он к ним «вожделел». Влюбленный однажды, полушутя, в еврейку, говорил мне: — Вот рука… а кровь у нее там какая? Вдруг — голубая? Лиловенькая, может быть? Ну, я знаю, что красная. А все-таки не такая, как у наших… [ФАТЕЕВ (II). Кн. I. С. 159].