Розанов был не только архиариец, но архи-русский, весь, сплошь, до «русопятства», до «свиньи-матушки» (его любовнейшая статья о России). В нем жилки не было нерусской. Без выбора понес он все, хорошее и худое, — русское. И в отношении его к евреям входил элемент «полярности», т. е. опять элемент «пола», притяжение к «инакости».

Евреи, в религии которых для Розанова так ощутительна была связь Бога с полом, не могли не влечь его к себе. Это притяжение <…> еще усугублялось острым и таинственном ощущением их чуждости. Розанов был не только архиариец, но архирусский, весь, сплошь, до «русопятства», до «свиньи-матушки» (его любовнейшая статья о России). В нем жилки не было нерусской; без выбора понес он все, хорошее и худое — русское. И в отношение его к евреям входил элемент «полярности», т. е. опять элемент «пола», притяжение к «инакости».

Он был к евреям «страстен» и, конечно, пристрастен: он к ним «вожделел».

Влюбленный однажды, полушутя, в еврейку, говорил мне:

— Вот рука… а кровь у нее там какая? Вдруг — голубая? Лиловенькая, может быть? Ну, я знаю, что красная. А все-таки не такая, как у наших… [ФАТЕЕВ (II). Кн. I. С. 159].

Степень «страстности», «пристрастности» и «вожделения» в разные годы выражалась у него по-разному — от кусуче-иронической доброжелательности 1900-х годов: «несказанное очарование <…> их дьявольской интимностью, их шепотами в истории», до критиканской озлобленности последнего десятилетия его жизни, когда «под впечатлением опасности для России „вообще жидов“», он писал в своей столь замечательной в литературном отношении книге беллетристическом шедевре «Опавшие листья. Короб первый»:

Услуги еврейские, как гвозди в руки мои, ласковость еврейская, как пламя, обжигает меня. Ибо, пользуясь этими услугами, погибнет народ мой, ибо обвеянный этой ласковостью задохнется и сгниет мой народ).

Услуги еврейские, как гвозди в руки мои, ласковость еврейская, как пламя, обжигает меня.

Ибо, пользуясь этими услугами, погибнет народ мой, ибо обвеянный этой ласковостью задохнется и сгниет мой народ).

Всегда в его «притяжение» сквозила юдобоязнь, а в отталкивании — любование, сожаление и уважение к ветхозаветной традиции. Это очень наглядно высвечивается и в переписке с Флоренским, нашпигованной истерическим юдофобством. Переписываясь же с «милым Гершензоном», который для его друга, «дорогого П. А.» не более чем типичный «зон», Розанов, хотя и по обыкновению своему язвит и ерничает, однако, возможно, из соображений своего рода политкорректности (в общении с инородцами инородцев не задевать), расточает-таки комплименты евреям.