Последняя запись датирована 10 апреля: «Часами слушаю музыку. Плеер в уши — и полное отключение. Юра много притащил кассет — больше всего Рихтера. Послушаешь какой-нибудь „Пестрый листочек“ — и думаешь, что это лучшая на земле музыка. Но начинается новая пьеса, и ты уже так же думаешь про нее.

Спрашиваю, достает ли Посохов на кино деньги? Говорят, достает. Когда отсюда выйду, надо серьезно подумать, как бы прибавить в весе. Килограммов десять уже потерял — от этих выпусканий жидкости.

Как там на даче? Кешка, наверное, ждет не дождется своего хозяина. Вот бы скорее туда!..»

Хозяина Кеша так и не дождался.

…Свидетельство Юрия Борисова о последних днях Олега Ивановича, его кончине, прощании с ним, зафиксированное в заботливо подготовленной Юрой и Аллой Романовной для издания книги «Иное измерение», бесценно.

…Папа протянул мне потрепанный старый молитвослов, который держал при себе в палате, со своими закладками и пометами. «Да, здесь требуется большая редакторская работа» — и больше ничего не сказал. Это были последние слова, которые я от него услышал, и сказаны они были на пороге беспамятства, между жизнью и смертью, когда сознание еще теплилось — то возвращаясь, то оставляя его.

Самые страдательные утешали и готовили к неизбежному приговору: смотрите, он одним святым духом питается. Сколько испусканий жидкости натерпел, а ведь в жидкости той — не водица, а кровь, то есть живот человеческий. И ничего врачи не додумались лучше, как испускать его пятерично, — а оттого чувства собственного тела у него давно нет.

Реаниматор (это тот, кто последним запомнится нам на этом свете) дозволил великодушно подсмотреть в приоткрытую дверь и увидеть сжавшееся, приговоренное тело, про которое не скажешь: оно было живым отрицанием смерти. Нет, это было приятие смерти, поглощение смертью, пропад и «вечная память», когда последние ее остатки следом за духом покидают отжившее тело.

Тот, кого звали: «Олег Борисов», актер, создавший «гортань для богов» (так скажут люди на панихиде), был подсоединен трубками и проводами к некоему «источнику жизни», назначенному вернуть ему утраченный дух. Папа во всей этой амуниции напоминал астронавта в скафандре за пять минут до старта к своей звезде. К звезде, которая повешена Богом на небо от самого от его рождения и призвана светить: тем ярче, чем звучнее и крепче становилась гортань. А со звездой у него, конечно, связь не через трубки и провода, а более замысловатая, врачами недоказанная, — через тонкую серебряную струну, натянутую от неба к сердцу.