Ю.Ф. Семёнов с теплотой вспоминал: «его преданность какой-нибудь идее, какой-нибудь мысли, шла всегда до конца. Он неспособен был не только лгать, но даже немного покривить душой. Никакие расчёты личного характера, никакие соображения страха или даже простой дипломатии не могли заставить его сказать что-нибудь, что не соответствовало бы хотя бы в малейшей степени его мыслям и чувствам. Именно так он и был предан белой идее».

«Знавший в совершенстве несколько языков, обладавший исключительной памятью, С.С. Ольденбург никакого газетного сведения, никакой агентской телеграммы или телеграммы собственных корреспондентов не принимал на веру. Он всё подвергал строгому анализу, который был ему доступен при его знании мельчайших событий из истории не только России, но и всех народов земного шара. Он с такой же свободой мог говорить о диктатуре южно-американских республик или нравах жителей Кордильер или маленьких островков Тихого океана, как и об истории Петербурга и его жителей. Пока «Возрождение» было ежедневной газетой, он составлял первую страницу газеты, – политическую информацию текущего дня» [Г.А. Мейер «У истоков революции» Франкфурт-на-Майне: Посев, 1971, с.240-241].

Поэтому, когда Н.П. Анциферов передаёт слова чл.-корр. АН СССР О.А. Добиаш-Рождественской (1874-1939), состоявшей ранее в партии к.-д., будто в Париже славящийся невероятной добротой С.С. Ольденбург проявил в общении с ней “озлобленность”, её нужно понимать в политическом смысле, как самое ожесточённое неприятие большевизма. На советском новоязе белую непримиримость всегда лживо именовали озлобленностью, путая стрелки морального компаса.