Я продолжал понемногу печататься, получал в разных редакциях рукописи для внутренних рецензий, писал по договору с серией «Жизнь замечательных людей» книгу о Боровиковском, жена работала, и было ясно, что нам есть на что жить. Поэтому когда совершенно неожиданно меня пришлось судить, а не вербовать, оказалось, что даже по советским понятиям меня довольно трудно в чем-то обвинить. И тогда они запугали литературоведа Храбровицкого и заставили его рассказать о том, что я давал ему читать антисоветскую литературу, а прозаика Николая Смирнова – что я продал ему какие-то книги, которые он тут же сжег. На самом деле книгами мы с ними обменивались, но у старика на очной ставке дрожали руки и ноги, и он говорил мне:
– Простите меня, Сергей Иванович, но они сказали, что если я откажусь, опять поеду туда, где уже был двадцать лет43.
Что касается появившегося в последний день перед закрытием дела обвинения в спекуляции, то для него пришлось изобрести и вовсе небывалую даже в советском законодательстве новеллу – «спекулятивный обмен»: я отдал ничего не стоящие (с их точки зрения) сорок рисунков Богомазова за фантастически дрогой магнитофон «Браун» (для чего пришлось игнорировать его оценку). Был и еще какой-то похожий эпизод.
Тем не менее не только в течении пяти лет первого срока, но и три года спустя, живя в Боровске, и даже в течение следующего срока я ни разу не написал жалобы по этому обвинению. Я хорошо понимал величайший интерес советских должностных лиц сверху донизу к материальным ценностям. («Это я возьму себе», – говорил совершенно не стесняясь моей матери судебный исполнитель, показывая на шкаф моего прадеда Константина Ивановича, с тончайшей резьбой, фигурами Аполлона и Дианы – я больше никогда даже не видел подобного; «а это я возьму», – отвечал другой, ухватив двухметровое венское зеркало в резной золоченной раме из приданного моей прабабки Доры Акимовны.) «Мы не можем вернуть вам этот натюрморт, – говорили знакомому коллекционеру, реставратору, арестованному только для грабежа, но нашедшему хорошего адвоката и через три года выпущенному, – он висит в спальне у Брежнева, и мы не можем его снять». Поэтому я хорошо понимал, что любая жалоба, любой интерес к возврату коллекций может оказаться небезопасным.
После возвращения из тюрьмы в восемьдесят седьмом году работа в «Гласности», борьба за нее в откровенно враждебном мире, отнимали все силы настолько, что когда в почтовом ящике я вдруг нашел извещение из Генеральной прокуратуры о своей реабилитации я даже не обратил внимания, что там были упомянуты только статьи 190-1 и 70-я Уголовного кодекса, но не статья о спекуляции. От реабилитации по этим статьям я официально отказался, когда обнаружил, что в этом же списке убийца Судоплатов, но внимательная Татьяна Георгиевна Кузнецова решила, что и статья о спекуляции мне тоже ни к чему и, познакомившись с делом, получила постановление о ее отмене «за отсутствием состава преступления».