Предложение это меня заинтересовало. Во-первых я, конечно, знал о множестве вещей, незаконно находящихся в музеях и чаще всего не экспонирующихся. Среди них был один из Рембрандтов Эрмитажа, конфискованный в 1940-е годы, ко мне уже обращалась за помощью дочь С. И. Зимина (но она не пришла к рекомендованному мной адвокату) – владельца известного московского театра и громадного Театрального музея, переданного всего лишь на хранение в музей Бахрушина, и никогда не возвращенного. Девятиметровая «Принцесса Греза» Врубеля тоже была собственностью Зимина, но попала в Третьяковскую галерею благодаря Николаю Павловичу Пахомову. Другие, видимо, погибшие (но никто никогда не искал их в рулонах) декорации и занавес Врубеля хранились в Большом театре.

К тому же картины картинами, но если встанет вопрос о реституции (возвращении владельцам) частной собственности в России, то все становится особенно интересным. Не будучи знакомым с Петром Шереметевым – директором Русской консерватории в Париже, я знал о его безуспешной попытке уговорить Лужкова вернуть ему если не Кусковский и Останкинский дворцы, превращенные в музеи, то хотя бы знаменитую «Шереметьевскую ротонду» на Воздвиженке, где размещались какие-то гэбэшные учреждения. Любопытно, что уже тогда был известен прецедент положительного решения подобного вопроса в России: в Боровске наследникам каких-то небогатых купцов вернули их двухэтажный дом. В Чехии князю Шварценбергу вернули один из семейных замков, в Латвии со скрипом, но шло возвращение уцелевшим владельцам домов и квартир. В России пока еще не была узаконена хотя бы практика сдачи в долгосрочную аренду разрушающихся семейных усадеб, но было ясно, что как-то подходить к этим вопросам с правовой точки зрения давно пора.

Раза два или три мы с крепышом эти вопросы обсуждали, однажды встретились в Париже в кафе возле Сен Жермен де Пре, потом в каком-то большом офисе на бульварах уже не только с ним, но и почему-то с Живило – юным металлургическим магнатом, обвиненным кузбасским губернатором Аманом Тулеевым в организации его убийства, а потому скрывающимся во Франции. Почему-то вместе с ним (как с инициатором?) шло обсуждение подготовленного мной проекта. И вот в процессе обсуждения «бывшего» сотрудника внешней разведки неожиданно заинтересовал вопрос о «Гласности» – как я поступлю с фондом. Я, естественно, сказал, что буду совмещать одну работу с другой, тем более что первоклассные юристы – участники наших круглых столов – могут оказаться очень полезны и в этой новой структуре. Крепыш промолчал. Но когда речь зашла о подписании документов, тихо, но твердо мне сказал, что они должны контролировать мое рабочее время. Я ответил, что это невозможно. Все разговоры о коммерческом проекте прекратились.