Перечеркивать свои судьбы, опиравшиеся на демократическое движение России, они, конечно, имели право, но при этом, как очевидность, перечеркивалось и все то, совсем немалое, чего смогло добиться демократическое движение в целом, пока оно существовало и оказывало влияние и на президента и на Верховный Совет. Косвенно перечеркивались судебная реформа, запрет, введенный еще в 1990 году Советом Конституционного надзора (и отмененный Ельциным в декабре 1991 года), на использование в государственной практике любых неопубликованных указов и инструкций (парализовавший легальную деятельность КГБ), создание «самиздата» – демократической печати по всей стране и никогда не реализованный, но вполне приличный на бумаге Закон о печати (а на самом деле демагогическое прикрытие реально возникшей цензуры) и многое, многое другое. Это единодушное мнение правозащитников о том, что они никогда ничего не стоили и ни на что не были способны, оскорбило меня больше, чем клеветническая статья о конференции фонда «Гласность».
Конец фонда «Гласность»
Конец фонда «Гласность»
Работу «Гласности» надо было прекращать. Для этого было много причин, но главная одна: мы семнадцать лет боролись не жалея ни здоровья, ни жизни с самой зловещей силой, которую создала в своей истории Россия – Комитетом государственной безопасности; предсказали его приход к власти, устояли до той поры, когда выяснилось, что к управлению страной эта уголовная организация не способна, но больше уже ничего сделать не могли. Начиналась новое время: управление Россией уже разложившимся (как коммунистическое руководство) трупом этой структуры, который, однако, вполне еще был способен просидеть на троне, как давно умерший китайский император, еще лет двадцать – заражая и без того вымирающую и отравленную страну все новыми дозами трупного яда. Ничего сделать мы уже не могли. Вероятно, мы плохо работали, если в отличие от других, все понимая, допустили эту катастрофу, но все определялось не только силой противника, но и нашими весьма скромными способностями и возможностями. Делать вид, что я еще что-то могу, реально кому-то помогаю – то есть обманывать окружающих – мне было противно.
Когда-то, в восемьдесят третьем году, после моего второго ареста один из пяти моих следователей спросил с неподдельным интересом:
– Сергей Иванович, зачем вам все это нужно – выпускать какой-то бюллетень, защищать людей, озлобленных на власть? У вас же все есть – я знаю, что вы гораздо богаче меня. Если бы хотели, продолжали бы печататься, да и остальную часть семейной коллекции мы бы вам вернули. А так была одна тюрьма, теперь будет вторая…