«…Помнишь анекдот: стоят на поле «пешка», «дуглас» и «горбатый» и разговаривают: «Дуглас, почему ты такой жирный?» — «В тыл летал». — «А ты, Пешка, почему такая худая?» — «От Мессеров удирала». — «А ты, Горбатый, почему такой горбатый?» — «Всю войну на себе несу!..»

«…За три сбитых немца — не помнишь, что полагалось?» — «Смотря в какое время войны!» — «За десять сбитых давали Героя». — «А как же, в начале. В конце — за пятнадцать!» — «А для Илов за тридцать вылетов — орден, за восемьдесят — Героя…» — «А мы, чтобы вам было понятно, за двенадцать боевых вылетов теряли чуть не целые полки…»

…«А ведь правда, что наши девчата были самые красивые в Восьмой армии!» — «Еще бы, девушки из 73-го полка! Помнишь, как в Ростове мы доставали им немецкие паутинки-чулки?» — «Они у нас сами обшивались, чтоб вам было понятно: из немецких парашютов шили замечательно красивые платья — шелк под рогожку! А отделку делали так: брали немецкие эрлиховские снаряды от зениток, а порох в них был в зеленых мешочках, сделанных из вискозы…» — «Вот они порох к чертовой матери высыпали, а вискозой отделывали платья — глаз не оторвешь!..»

Наконец, опомнившись, но отнюдь не иссякнув, они предоставили слово мне. Я тоже сделал паузу, тоже закурил и начал с того, что вытащил из чемодана топографическую карту района, где эрвээсы вот уже столько лет вели раскопки. На карте рукой Валентины Ивановны были нарисованы три десятка звездочек, четырнадцать из которых она обвела кружочком: эти самолеты уже откопаны, а остальные предстоит откопать. Карту мы тут же развернули, положили на письменный стол, и мои гости, повинуясь инстинкту военного времени, немедленно встали полукругом и склонились, как это делали когда-то, получая задание от командира полка или комэска. И углубились в названия населенных пунктов, каждое из которых что-то цепляло в их памяти, какие-то события и факты, опять возвращая к воспоминаниям: вот Калиновка — там было скопление немцев, бомбили их круглыми сутками; село Куйбышево — где-то здесь Лиля сожгла немецкий аэростат, поднятый над передним краем, этот «всевидящий глаз», который никак не давался нашим ребятам, сколько они попыток ни делали, а Лиля схитрила, зашла со стороны немцев и сверху и мгновенно выпустила из него дух; вот Соломатино — ах, это же бывшая Павловка, здесь погиб при посадке Алешка Соломатин!

«Где вы копали?» — спросил Анфиногенов, и я добросовестно указал на звездочку, нарисованную в балке Ольховчик. «Стойте, стойте, стойте, стойте! — даже не воскликнул, а скорее громким шепотом произнес Анфиногенов. — Товарищи, дайте разобраться. Вот здесь, над Дмитровкой, меня долбануло. Я дал левый разворот. Справа осталась Степановка. Вот она, Степановка. Крикнул стрелку: прыгай. Положил машину на крыло, обернулся — не лезет. Тогда отстегнул замки и вывалился. Сколько секунд ушло на все это? Десять? Пятнадцать? Если тут долбануло, а тут Степановка, а тут балка Ольховчик… — Он поднял голову, оглядел нас мертвым взором и тихо сказал: — Вы откопали мой самолет. С моим воздушным стрелком».