Итак, объяснение поступку мы, кажется, нашли.

Что же касается его оценки, то торопиться с нею не будем, пока не выясним, в какой мере описанное событие характерно для порядков, торжествующих в семье Дудиных: одно дело, если грубый удар — случайность, кульминация, пик отношений, и другое дело, если норма.

Здесь я должен предупредить, что никогда в своей жизни Борис Васильевич не читал классиков педагогики, не посещал курсов «молодого родителя» и ни о какой методике воспитания отродясь не задумывался. Обычно он действовал так, как подсказывало ему чутье, и руководствовался при этом единственным: любыми способами уберечь сыновей от дурных привычек и вообще от пороков.

Будет ли в таком случае неожиданностью, если мы узнаем, что «дети, — как выразилась Софья Александровна, — всегда держались отцом в большой строгости»? Действительно, дома только и было слышно: батя велел, батя сказал, батя позволил, батя не разрешил, — он был полновластным хозяином, лучше которого никто не знал, что сыновьям надо, а что не надо, что им можно, а чего нельзя. Борис Васильевич с малолетства приучал детей к беспрекословному послушанию и часто их наказывал. Бывало, вернувшись с улицы, они молча топали в маленькую комнату, снимали с гвоздя ремень и сами несли отцу — весьма трогательная подробность, не будь она еще и грустной.

Впрочем, что же это я позволяю ноткам осуждения вырываться раньше времени? Да и к чему? Не у меня ведь, а у Дудиных выросли в итоге прекрасные сыновья, и это тоже аргумент в пользу того, чтобы не предъявлять им запоздалых претензий. Наконец, если мы в самом деле хотим узнать, откуда берутся хорошие дети, надо внимательно и спокойно изучить опыт Бориса Васильевича, не отвергая заранее мысль о том, что, может быть, он и прав.

Я продолжаю. Софья Александровна видела, что на муже держится дисциплина, но уж очень жалела детей. Положение ее было наитруднейшим. Она была искренне убеждена, что сыновья «больше понимают лаской, чем криком», и не раз говорила об этом мужу, но он отвечал ей, что цыплят считают по осени, а сыновей по возвращении из армии, — такая была у него присказка, — и оставался «при своем». Как-то, в начале семейной жизни, Софья Александровна попыталась было вступиться за пятилетнего Ваську, но кончилось это плохо, а как плохо, она говорить не стала. «Да ты скажи, — посоветовал Борис Васильевич, — чего застеснялась? Что было, то и было!» — «Да ладно тебе!» — махнула рукой Софья Александровна.

Тогда я, вспомнив, рассказал им поучительную притчу о пожилых супругах, у которых спросили на бриллиантовой свадьбе, как удалось им столько лет прожить в мире и согласии, ни разу не поругавшись. Ответ был таков. Когда они, обвенчанные, сели в бричку, запряженную тройкой лошадей, и поехали домой, левая пристяжная вдруг споткнулась по дороге, и молодой муж странно сказал: «Раз!» Потом эта же лошадь снова споткнулась, и он сказал: «Два!» А когда она в третий раз споткнулась, он сказал: «Три!», выхватил револьвер и пристрелил лошадь. Молодая жена конечно же закричала: «Что ты наделал, подлец! Как ты посмел убить невинное животное?!» — на что муж, внимательно посмотрев на жену, сказал: «Раз…»