Я не могу назвать себя близким другом Александра Тимофеевского, мы виделись, как правило, по случаю, раз в год или два, но, кажется, тепло друг к другу относились, я уж точно. И почему-то именно его внезапный уход, никак вроде бы не связанный с пандемией, оказался для меня главным событием года. Был при Ельцине такой праздник, День согласия и примирения, – и это то, чему учит нас смерть: не бросать камень в ушедших, война закончилась, бездна примиряет всех. Но у А.Т. поводом для этого понимания была не смерть, а именно жизнь – каждая встреча, каждый его текст или даже фейсбучный пост оказывались праздником примирения и согласия, и это душевное расположение, как любая новая мысль и точное слово, бесценно и неповторимо. И не могу с собой ничего поделать: мне кажется, что это неповторимое не просто было (и оставило после себя зияние), но продолжает каким-то образом быть, – и однажды дверь распахнется, впустив морозный воздух, и станет совершенно незачем спешить, и все наши переживания о том, что всё хорошее и настоящее уходит, покажутся ужасно смешными. И мы проснемся.

Антон Желнов По делу и по любви

Антон Желнов

По делу и по любви

Наши первые встречи с Тимофеевским – это не известный адрес на Садовом, а самолет. Несколько зим подряд я оказывался с ним на одном рейсе, летевшим из Италии в Москву после новогодних праздников.

Самолетный small talk плюс моя работа на “Дожде” и наши общие знакомые привели меня в апреле 2012 года в квартиру к Шуре. Наше общение поначалу держалось на чем-то невидимо светском и деловом. Тогда я хорошо понимал, что это и есть залог хороших отношений – поверхностность, ненавязчивость, легкость, когда больше говоришь о других, а сплетни моментально переводишь в продюсирование своих будущих сюжетов.

“Обязательно соберемся. Я на майские никуда не еду”, – написал мне Шура той же весной 2012-го. Я обрадовался. Все разъехались, а он в городе. Со временем уже одной этой мысли было достаточно, чтобы быть в хорошем настроении. Как оно может быть плохим, если вечером вы увидитесь? Иногда я даже отказывался от личных встреч и свиданий, потому что пойти к Шуре – намного важнее. Конечно, я никогда не был ему равным – возраст, талант, образование, – всё не дотягивало. Но журналистская профессия тем и прекрасна, что любопытство и жадность к общению всё спишут.

На следующий год после первых посиделок в Москве мы уже встречались на Кампо деи Фьори в Риме, а был еще и Париж. Встречи в Европе были мимолетны, но они задавали перспективу и закрепляли нашу теплую, пусть и построенную на дистанции друг к другу московскую дружбу. Я учился у Шуры многому – тому, как он мыслит, как разбирается в живописи, как нужно правильно понимать Италию и Грецию, как сплетничать, как писать текст и снимать фильмы.