В последние годы я стал довольно скептически относиться к его традиционному подходу, который очень условно можно обозначить как “за хороший текст можно всё простить”. Я и сам не раз, набравшись наглости, на правах вечного юноши пенял ему: ой, дались вам эти тексты, а уж тем паче их авторы, ну какая, в самом деле, разница, кто как пишет, плохо ли, хорошо, кому это всё нужно, разве это в жизни главное? Он же до последнего продолжал перетряхивать интернет в поисках изящной словесности.

И лишь после его смерти до меня вдруг дошло, что я просто неправильно его понимал. Не там слышал акценты. В конструкции “за текст можно простить” ключевым словом было не “текст”. Ключевым словом было “простить”. И это, собственно, и есть главное, чему он учил. Не будем сейчас использовать сложносочиненные конструкции со словами “эстетика-этика”, это в данном случае не отсюда и не сюда. Всё несколько сложнее и конкретнее. Речь шла о движении от красоты к доброте. Сложнейшее движение, которое, по сути, и есть ключ к преодолению любого неравенства. Александр Александрович двигался в этом направлении. Я лично никогда не смогу объединять людей так, как это делал он, но научиться их прощать – это ведь, так сказать, самое, Максим, главное, а, ну?

Алексей Зимин Гениальное – обсценно. Для всего остального существует Мастер

Алексей Зимин

Гениальное – обсценно. Для всего остального существует Мастер

Мы познакомились в августе 98-го, когда Шура был исполнен апокалиптических настроений. Мир светлой буржуазности, в создании которого Шура участвовал десять лет, распался на плесень и на липовый мед.

Очень важный для него газетный проект “Русский телеграф” был закрыт. Самым популярным мемом был “Плачет девушка в банкомате”. История о фатальности августов для России получила очередное подтверждение. За работу в проекте “Новых известий” мы с моим другом Семеляком получили по пять новых долларов, которые в тот же вечер пропили в ближайшей рюмочной.

И вот тогда-то мы сдружились с Шурой. Период нашего тесного общения продолжался около двух лет – дальше у Шуры в жизни началась новая академическая буржуазность: политика, путешествия, новые газеты и друзья. Впрочем, он был поразительно верным человеком, иногда чересчур и часто в ущерб себе. Никого не забывал и для каждого у него имелось как доброе, так и язвительное слово.

Тимофеевский научил меня множеству вещей, но главное – просто самим фактом существования сумел объяснить, что свобода не ограничивается демократическими выборами, правом обмена рублей на доллары и возможностью участия в залоговых аукционах.