Далее. В 1938 году у ограды дома Троцкого в Койоакане прогремел взрыв. Незадолго до этого к воротам подходил посыльный с подарком для хозяев. Охране он показался подозрительным, и его не впустили. Троцкий не сомневался, что впоследствии взорвался именно этот “подарок”, и заявил, что это была попытка покушения на его жизнь, организованная, конечно же, Сталиным.

Но зададим вопрос: даже если действительно посыльный пытался внести в дом Троцкого бомбу, то почему после того, как это не удалось сделать, она была взорвана у ограды? Ведь было ясно, что Троцкий не пострадает, что его охрана после взрыва будет только усилена, и в следующий раз организовать покушение будет значительно сложнее. Взрыв в Койоакане походил не на покушение, а скорее на предостережение, адресованное не только, а, может быть, даже не столько Троцкому, сколько правительству Мексики. Известно, что мексиканские коммунисты настойчиво добивались высылки Троцкого из страны.

Почему вообще Троцкий оказался в Мексике? Что тогда представляла собой Мексика?

В 1910–1917‐м годах там произошла революция. Началась гражданская война против диктатуры Порфирио Диаса, окончившаяся принятием новой конституции. Потери среди населения за период гражданской войны составили от 500 тысяч до 2 миллионов человек. То есть Мексика, как и Россия, была частью мирового революционного процесса под контролем США.

Свой дом в Мексике Троцкий превратил в неприступную крепость. Считается, что он боялся убийц “от Сталина”, но, как видим, он боялся убийц-белогвардейцев.

В начале 1940 года Л. Троцкий явно готовился к каким-то решающим событиям, о чём свидетельствует составление им политического и личного завещаний. После знакомства с этими документами складывается впечатление, что, готовя завещения, Троцкий преследовал единственную цель — убедить всех в том, что он был до конца верным делу революции и “безусловно честным и преданным по отношению к рабочему классу”: “На моей революционной чести нет ни одного пятна. Ни прямо, ни косвенно я никогда не входил ни в какие закулисные соглашения или хотя бы в переговоры с врагами рабочего класса… Сорок три года своей сознательной жизни я оставался революционером, из них сорок два года я боролся под знаменем марксизма… Я умру пролетарским революционером, марксистом, диалектическим материалистом и, следовательно, непримиримым атеистом. Моя вера в коммунистическое будущее человечества сейчас не менее горяча, но более крепка, чем в дни моей юности”.

Обращают на себя внимание слова, которыми он заканчивает своё политическое завещание: “Каковы бы, однако, ни были обстоятельства моей смерти, я умру с непоколебимой верой в коммунистическое будущее”. О Сталине и “бонапартизме” нет ни слова.