Были два конферансье, хотя профессиональных, но по совместительству. Кинорежиссер Сергей Тимошенко (однофамилец Тарапуньки) принадлежал к той же школе, что я. А театральный режиссер и конферансье Николай Васильевич Петров был чем-то средним между Тимошенко и Гибшманом: и он на сцене как бы стеснялся, терял нить, но был тонок и остроумен. В последние годы, даже десятилетия он занимался только режиссурой (как и я) и на эстраде выступал лишь от случая к случаю в капустниках, в юбилейных концертах (как и я!), непременно исполнял куплеты на тему данного вечера, заставляя зрителей петь вместе с ним припев.

Да, я глубоко убежден, что общение со зрителем — это основное для конферансье качество — возможно в любом образе. Казалось бы, при парном конферансе невозможно включить зрителя в треугольник: ведь всем ясно, что конферансье играют, разыгрывают заранее выученные сценки. А вот Лев Борисович Миров всегда находил, создавал ту ниточку, которая связывала этот треугольник: актер — конферансье — зритель. Хотя он беседовал с Новицким и оба были увлечены разговором, но вы все время чувствовали, что это не для вас говорят, а с вами разговаривают они! Миров как бы призывал вас быть судьями: кто прав — он или Новицкий. И он делился с вами торжеством, когда оказывался правым, или смотрел на вас добродушно-смущенным взором, когда прав Новицкий. Это была его связь со зрителем.

А какая у него связь с артистами данного концерта или спектакля? Вот Миров и Новицкий разыграли свою интермедию, зрители аплодируют; казалось бы, можно раскланяться, уйти, потом выйти уже в качестве ведущего и просто назвать следующий номер программы; но Миров при малейшей возможности старается не объявить, а подать номер, связать артиста с публикой — иногда импровизационно, а иногда подготовленной шуткой.

Почему же это удавалось Мирову и Новицкому и не удается многим другим парным конферансье?

Во-первых, потому что оба они актеры, а не случайные люди на сцене, во-вторых, потому что они талантливы (собственно говоря, это во-первых!) и, в-третьих, потому что они хотели и добивались этого (и, конечно, именно это и есть «во-первых»).

* * *

И вот уж кто как будто не конферансье, а сорок лет конферировал! И как конферировал! Не только умно, не только весело, но и танцевально-вокально-музыкально! Это — Леонид Осипович Утесов. Все концерты его оркестра пронизаны особым, южным, темпераментным, именно, утесовским юмором.

Вот он сказал что-то очень смешное, и не успела публика отсмеяться, как он с какой-то ухмылкой отворачивается, якобы смущенно («Что это я сказал?»), и вот он уже дирижер, он весь в музыке, и музыка в нем… Жаль, что публике не видно, как в эту секунду преображается лицо Утесова, как он из балагура превращается во властного, даже сурового руководителя своего коллектива. Но отзвучал оркестровый номер, и Утесов — опять конферансье. Он идет к вам, на авансцену, ибо если место дирижера среди музыкантов, то место конферансье — среди публики! А когда концерт окончен, Утесов, сам утомленный и утомив своих артистов и музыкантов, долго и педантично разбирает каждую ошибку, каждую оплошность…