Как физики Оппенгеймер и Эйнштейн стояли на разных позициях. Но как гуманисты они были союзниками. На повороте истории, во время холодной войны, когда профессия ученого оказалась в плену у сети военных лабораторий и все больше зависящих от оборонных контрактов университетов, опутанных системой национальной безопасности, Оппенгеймер выбрал другой путь. Хотя он «присутствовал при рождении» милитаризации науки, Оппенгеймер ушел из Лос-Аламоса, и Эйнштейн уважал его за попытки сдерживать своим авторитетом гонку вооружений. В то же время он видел, что Оппенгеймер осторожничает с использованием своего влияния. Эйнштейна озадачило, когда весной 1947 года Оппенгеймер отказался принять его приглашение выступить с речью на открытом ужине недавно учрежденного Чрезвычайного комитета ученых-атомщиков. Оппенгеймер отговорился тем, что «на данный момент не готов делать публичные выступления по вопросам атомной энергии, не будучи уверенным, что результаты будут соответствовать нашим надеждам».

Старик явно не понимал, почему Оппенгеймер так дорожит сохранением причастности к вашингтонскому истеблишменту. Эйнштейн в такие игры не играл. Ему бы никогда не пришло в голову выпрашивать у правительства доступ к секретной информации. Эйнштейн инстинктивно недолюбливал политиков, генералов и лиц, наделенных властью. По замечанию Оппенгеймера, «он не умел запросто и естественно разговаривать с государственными деятелями и власть имущими…». В то время как Оппенгеймеру, похоже, нравилось иметь дело с влиятельными людьми, Эйнштейн не любил лести. Однажды вечером в марте 1950 года после 71-го дня рождения Эйнштейна Оппенгеймер провожал его до дома на Мерсер-стрит. «Знаете ли, — заметил Эйнштейн, — когда человеку выпадает совершить нечто значительное, его последующая жизнь становится чудно́й». Оппенгеймер понял его как никто другой.

Как и в Лос-Аламосе, Оппенгеймер невероятно хорошо умел убеждать. Пайс запомнил, как однажды из кабинета вышел один из старших научных сотрудников. «Со мной произошла странная вещь, — признался профессор. — Я пришел к Оппенгеймеру с определенным вопросом, по которому у меня имелось твердое мнение. Уходя, я обнаружил, что согласился с противоположной точкой зрения».

Силу своего обаяния Оппенгеймер пытался распространить — с переменным успехом — и на попечительский совет. В конце 1940-х годов в противоборстве между либеральной и консервативной фракцией совета нередко возникала патовая ситуация. Консерваторов возглавлял вице-председатель Льюис Стросс. Другим приходилось с ним соглашаться — отчасти потому, что он был единственным членом совета, имеющим солидное личное состояние. В то же время его архиконсерватизм отталкивал многих либеральных членов совета. Один из них пожаловался, что совету не нужен «гуверовский республиканец, мыслящий категориями прошлого века». Хотя Оппенгеймер перед приездом в Принстон встретился со Строссом только мимоходом, он хорошо знал о его политических взглядах и ненавязчиво давал понять, что не одобряет выдвижение Стросса на пост председателя совета.