Жизнь в институте текла размеренно и цивилизованно. Каждый день с трех до четырех пополудни в общем зале на первом этаже Фулд-холла подавали чай. «Чаепитие, — однажды сказал Оппенгеймер, — это то время, когда мы рассказываем друг другу, в чем мы не разобрались». Два-три раза в неделю Оппенгеймер устраивал оживленный семинар — нередко по физике, но и по другим дисциплинам тоже. «Информацию лучше всего пересылать, — говорил он, — в упаковке из одного человека». В идеале обмен идеями требовал обстановки фейерверка. «Молодые физики, — заметил экономист Уолтер У. Стюарт, — несомненно, самая шумливая, самая разнузданная, наиболее активная и интеллектуально внимательная группа. <…> Несколько дней назад я спросил одного из них, выскочившего с семинара: “Ну как?” “Чудесно, — ответил он. — Все, что мы знали о физике неделю назад, неправда!”»

Временами так называемая оппенгеймеровская проработка действовала приглашенным лекторам на нервы. Дайсон жаловался в письме родителям, жившим в Англии: «Я внимательно следил за его поведением на семинарах. Когда кто-нибудь ради пользы для аудитории говорил то, о чем он и так знал, Роберт начинал нетерпеливо подгонять, а когда говорили что-то незнакомое или то, с чем он был не согласен, перебивал, не позволяя довести объяснение до конца, высказывая резкую, иногда уничижительную критику… постоянно нервно ерзал, беспрерывно курил — мне кажется, что он совершенно не умеет контролировать свою нетерпеливость». Других раздражала привычка Оппенгеймера покусывать кончик большого пальца и периодически щелкать зубами.

Осенью 1950 года Оппенгеймер организовал выступление Гарольда У. Льюиса с рефератом научной работы о множественном рождении мезонов, которую он, Льюис и З. А. Вотхюйзен опубликовали в «Физикл ревью». Статья основывалась на результатах последних исследований, выполненных Оппенгеймером накануне назначения директором института, и ему, разумеется, не терпелось вступить в серьезное обсуждение своей работы. Вместо этого собравшиеся физики отклонились от темы и начали обсуждать необъяснимый феномен шаровой молнии. Пока они спорили, как объяснить такое явление, Оппенгеймер бурлил от гнева. Наконец он вскочил и выбежал вон, бормоча: «Шаровые молнии!»

Дайсон запомнил, как Оппенгеймер обрушил на него «тонну кирпичей», когда он в лекции осмелился похвалить новую работу Дика Фейнмана по квантовой электродинамике. Впрочем, после лекции Роберт подошел к Дайсону и извинился за свое поведение. На тот момент Оппенгеймер считал подход Фейнмана, основанный на максимуме интуиции и минимуме математических расчетов, принципиально неверным и не захотел даже выслушать доводы Дайсона в его защиту. Оппенгеймер пересмотрел свои взгляды только после того, как из Корнелла приехал Ханс Бете и прочитал лекцию в поддержку теорий Фейнмана. На следующей лекции Дайсона Оппенгеймер вел себя непривычно тихо. После ее окончания Дайсон нашел в почтовом ящике короткую записку: «Nolo contendere[25]. Р. О.».