Робб: «Доктор Оппенгеймер, вам не кажется, что ваша выдуманная история содержала большое количество конкретных подробностей?»

Оппенгеймер: «Я согласен».

Робб: «Если это была история про белого бычка, как вы говорите, почему вы приводили столь конкретные подробности?»

Оппенгеймер: «Боюсь, что все это — чистый идиотизм. Боюсь, я не смогу объяснить, зачем я упоминал консула, микрофильм, откуда я взял трех сотрудников проекта и почему двое из них якобы были в Лос-Аламосе. Все это теперь кажется мне полной фикцией».

Робб: «Вы согласитесь, не так ли, сэр, что будь история, рассказанная вами полковнику Пашу, правдой, то мистеру Шевалье не поздоровилось бы?»

Оппенгеймер: «Да, сэр. Как и всем в ней замешанным».

Робб: «Включая вас?»

Оппенгеймер: «Включая меня».

Робб: «Будет ли правильным сделать вывод, доктор Оппенгеймер, что, согласно вашим теперешним показаниям, вы не просто однажды солгали полковнику Пашу, но нагородили целый огород лжи?»

Загнанный в угол и, вероятно, потерявший присутствие духа Оппенгеймер необдуманно ответил «да».

Неумолимый допрос прижал Роберта к стене. Он не помнил содержания беседы с Пашем настолько хорошо, чтобы адекватно отвечать на вопросы Робба, поэтому согласился с выборочным цитированием документа своим истязателем. Будь Гаррисон опытным судебным адвокатом, он бы сразу запретил клиенту отвечать на вопросы о беседе с Пашем, пока не получит возможность ознакомиться с ее расшифровкой, и заявил бы протест против исключительного использования этого документа для того, чтобы заманить Оппенгеймера в ловушку. Увы, Гаррисон оставил дверь широко распахнутой, и Оппенгеймеру пришлось стоически сносить все издевательства.