Не согласен, к примеру, Лев Толстой, уже начавший проповедовать бессмысленность войны и непротивление злу силою — ненасилие это такая интересная штука: всегда оборачивается против русских, против христиан и в пользу каких-нибудь очередных зверей. Не согласна либеральная пресса, выставляющая такой аргумент: мол, в России живут не только православные, но и мусульмане, а значит защищать православных от мусульманской Турции России неприлично. Пусть детей режут дальше.

Вот тогда-то и выходит из под пера Достоевского в сентябрьском выпуске «Дневника писателя» за 1876 год эта формулировка «Хозяин земли русской — есть один лишь русский (великорус, малорус, белорус — это всё одно) — и так будет навсегда… никогда русский не позволит кому бы то ни было сказать себе на своей земле veto!» Русское добро, русское сочувствие, русское сострадание не может умеряться страхом оскорбить чьи-либо религиозные и национальные чувства.

«Вы говорите: „ну, так деликатничай, секретничай, старайся не оскорбить“… Но, позвольте, если уж он так чувствителен, то ведь он, пожалуй, может вдруг оскорбиться и тем, что на той же улице, где стоит его мечеть, стоит и наша православная церковь, — так уж не снести ли её с места, чтобы он не оскорбился? Ведь не бежать же русскому из своей земли?»

Мы никого не принуждаем к своей вере, но слишком уж деликатничать с иноверцами, так, чтобы изменить своему долгу и Божьей правде, мы не можем и не будем.

«Деликатничать же до такой степени, что бояться сметь обнаружить перед ними самые великодушные и невольные чувства, вовсе никому не обидные, — чувства сострадания к измученному славянину, хотя бы как и к единоверцу, — кроме того, всячески прятать всё то, что составляет назначение, будущность и, главное, задачу русского, — ведь это есть требование смешное и унизительное для русского…»

Несмотря на все сомнения — готова ли армия, выдержат ли финансы, не окажется ли Россия на грани мировой войны с корыстной владычицей морей Великобританией, 12 апреля 1877 года император Александр II обнародует манифест о вступлении русских войск в Османскую Империю, начинается знаменитая освободительная война.

Восторженный Достоевский отправляется молиться о победе в Казанский собор. Анна Григорьевна Достоевская вспоминала: «Зная, что в иные торжественные минуты он любит молиться в тиши, без свидетелей, я не пошла за ним и только полчаса спустя отыскала его в уголке собора, до того погруженного в молитвенно-умиленное настроение, что в первое мгновение он меня не признал».

Добро Достоевского — не бессильное и непротивленческое. Оно с новыми скорострельными ружьями. «Мне бы ужасно хотелось, чтобы у нас устроились поскорее железные дороги политические (Смоленская, Киевская), да и ружья новые тоже поскорей бы». Вряд ли он испугался бы и ядерного оружия, не как средства общего разрушения, конечно, а как инструмента сдерживания радикального зла.