Поэзия Божьего Суда

Поэзия Божьего Суда

Гумилёв думал о смерти с самых юных лет. В стихотворении «Детство», описывая свои мальчишеские сражения с деревенскими сорняками, он писал так:

Смерть Гумилёв всегда представлял себе как Божий Суд. Не как атеистическое ничто, не оккультное слияние с блистающим абсолютом, не как блуждание призраков. Даже о любимых поэтами его времени перерождениях души он отзывался исключительно с иронией. Смерть для Гумилёва — это пришествие на Божий Суд, а Рай — это Рай православной церковной традиции.

Молодой Гумилёв верил в то, что он попадет в Рай. В 1915 году в шутливом тоне он писал, что апостол Пётр обязан впустить его в Рай, так как святые отцы укажут, что в догматах он был прям, святой Георгий удостоверит, что он отважно сражался с врагом, и хотя святой Антоний напомнит, что плоти своей поэт так и не смирил, святая Цецилия, покровительница музыки и поэзии, подтвердит, что сердцем он был чист.

В написанном в 1917 году во Франции и обращенном к «Синей Звезде», Елене Дю Буше, знаменитом стихотворении «Да, я знаю, я вам не пара», роковое пророчество о собственной смерти заканчивается тоже образом рая — не прибранного рая уверенных в своей предызбранности ко спасению протестантов, а истинного евангельского рая для возлюбивших Христа:

И вот последнее стихотворение Гумилева, его поэтический манифест, «Мои читатели», включенное в ставший посмертным сборник «Огненный Столп» в последний момент. В нём поэт гордо рассказывает о том, как его стихи учат мужчин быть мужчинами, учат отваге перед лицом опасности, боли и смерти. Здесь уже наивной уверенности в отверстых дверях Рая нет — есть спокойная готовность предстать перед Божьим судом.

Вот за эту отважную устремленность к встрече с Богом Гумилёв и был, на самом деле, расстрелян чекистами на излете лета 1921 года.

Расстреляли его конечно не за участие в антибольшевистском подполье. Разумеется, он в нём участвовал, не мог не участвовать: каждый честный русский человек того времени не мог не участвовать так или иначе в сопротивлении. Так называемых «заговоров», в которых принимал участие Гумилёв, был не один, а гораздо больше. Но убили его не за это — полезным им людям большевики спускали с рук и не такое.

Гумилёва убили не за то, что он делал как подпольщик, а за то, что он говорил и делал вполне открыто. Поэт в послереволюционном Петрограде был своего рода символом сопротивления русской поэзии, русской культуры, наступлению убогой «пролетарской культуры» и сервильному приспособлению недавней революционной интеллигенции к большевикам. Он мешал молодым и старым поэтам следовать рекомендации Блока — «слушать музыку революции». Он нём говорили, что он «живым словом заменял убиенные большевиками журналы». Утверждали, что молодые люди, побывавшие на гумилёвских семинарах поэзии, навсегда погибли для пролетарской культуры.