Тридцать первого марта в Севастополе только и обсуждали приход английского парохода. Около шести часов утра у мыса Херсонес заметили чужой пароход без опознавательных знаков. Англичане частенько проделывали такой финт — приходили без флага или под чужим. Корнилов тут же приказал развести пары на пароходе «Херсонес»; не прошло и получаса, как чужак поднял австрийский флаг, подошёл к русской купеческой шхуне, только вышедшей из Севастополя, снял с неё людей и взял на буксир как приз. А что же «Херсонес»? Пока Корнилов уехал на фрегаты отдавать приказания, машина парохода была застопорена. «Сигнал этот о прекращении паров сделал Меншиков, не желая столкновения с англичанами] в чаянии всё ещё, что обойдётся без войны». Рейнеке на страницах дневника дал волю своим чувствам: «Какая дичь! Вообще распоряжения Меншик[ова] нерешительны, медленны, по-бабьему мелочны и малодушны».

В тот самый момент, когда чужой пароход взял шхуну на буксир, над ним взвился английский флаг. Англичане явно издевались над русским флотом. Но Корнилов — не Меншиков: он велел немедленно развести пары на «Херсонесе», а двум фрегатам и двум бригам сняться с якоря и атаковать неприятеля. Фрегаты слегка замешкались у бона — требовалось поднять заграждение, чтобы пропустить их в море, — но довольно быстро нагнали пароход и уже готовы были открыть огонь; тогда англичанин обрубил канат. На купеческой шхуне нашли только одного спрятавшегося матроса. Ветер стал стихать, фрегаты замедлили ход; тогда английский пароход, словно в насмешку, пошёл им наперерез, затем сделал несколько выстрелов и скрылся.

После этого происшествия у русских моряков возникло ощущение, что в Чёрном море они воюют не с передовыми морскими державами, а с пиратами времён Фрэнсиса Дрейка. Корнилов в письме брату так и назвал их — «цивилизованные флибустьеры». Нападения на купеческие суда были с 1 по 4 апреля. Нападавшие забрали лодки с «разною дрянью», как выразился Корнилов, в том числе одну с «шубами и юбками нашей англичанки и горничной, которые отправлялись из Одессы в Николаев». Он переживал об одном: — о недостатке пароходов: «...сердце раздирается... приходится или терпеть подобно одесскому оскорблению, или ставить на карту последние ресурсы... Жаль, что не подождали годика три, тогда бы мы не так их бы приняли, но Бог за правое дело, не всё же эти друзья вместе будут, а порознь мы померяемся»²⁷⁵.

В Севастополе в это время чинили корабли, пострадавшие в Синопском сражении, боролись с цингой, привезённой из гарнизонов Кавказа, строили укрепления: на холме Северной стороны (сейчас называется Радиогорка), по дороге к Херсонесу, в Балаклаве, в Южной бухте, у Пересыпи и Малахова кургана на Корабельной стороне. Заработали три телеграфа — один в городе, второй на Херсонесском маяке, третий у Георгиевского монастыря. Инкерманские створные маяки закрыли хворостом, на Херсонесском маяке ночью огней не зажигали.