В этом настроении подготовлялось образование партии, разрабатывалась ее программа, тактические приемы и другие аксессуары; в нем же она собралась и на свой Учредительный съезд 10 октября 1905 года[824]. День съезда был установлен задолго до забастовки, никто ни ее конца, ни ее самое не предвидел. Конституции еще могло бы долго не быть; партия организовалась для борьбы с самодержавием во имя народовластия.

Мне очень памятен этот съезд, так как он втянул меня в политическую деятельность. В «освободительном движении» я до тех пор участие не принимал, если не считать формального пребывания в Адвокатском союзе. Кадетский учредительный съезд был первым собранием, на котором я сидел уже в качестве полноправного члена. О предварительной работе и намеченных решениях я знал очень мало, и мое отношение к съезду было отношением «обывателя». В этом, может быть, была его поучительность.

Разница точек зрения на назначение партии скоро вышла наружу. По поводу вопроса о перлюстрации писем я высказал мнение, что кадеты как партия, которая завтра может стать властью и будет отвечать за порядок в стране, должны в своей программе помнить об этом и отстаивать не только права населения, но и права всякой государственной власти. Эти слова вызвали целую бурю. Меня прервали негодующими возгласами, как будто я сказал непристойность. В антракте меня дружески и серьезно разнес С. Н. Прокопович. «Мы не должны ставить себя в положение правительства, — разъяснил он мне, — не должны сообразоваться с тем, что может быть нужно ему. Это значило бы, по-щедрински, рассуждать „применительно к подлости“[825]. Мы должны все проблемы решать не как представители власти, а как защитники народных прав».

На этом не стоило бы останавливаться, если бы не обнаружилось, как до сих пор живучи эти настроения. В 46-й книжке «Современных записок» я этот инцидент рассказал[826]. И вот через 30 лет меня за это снова разносит, и уже не дружески, не С. Н. Прокопович, а П. Н. Милюков. Он говорит («Совр[еменные] записки», № 57, стр. 303): «Маклаков на Учредительном съезде Партии к[а]д[етов] в Москве заговорил о праве к[а]д[етов], как будущей власти, на… перлюстрацию писем. Естественно, что внесение этого „права“ в серию других „политических свобод“, которых добивалось „освободительное движение“, произвело впечатление неблагопристойности… Теперь тогдашняя „непристойность“ становится общей точкой зрения Маклакова»[827]. Такое изложение моего же рассказа об Учредительном съезде есть образчик нехорошей полемики. Прежде всего это неправда. Я не предлагал внести «перлюстрацию» в серию политических свобод, и вообще не я предлагал говорить в программе о перлюстрации. Право государственной власти на перлюстрацию было без меня включено в п[ункт] 7 проекта кадетской программы и принято Учредительным съездом[828]. Если Милюков теперь серьезно считает это «непристойностью», то в ней повинен не я, а вся Кадетская партия и он с нею вместе. И другая неправда. Обрушились на меня не за предложение, которого я вовсе не делал, а за слова, которые я сказал «по этому поводу»; за то, что я указал, что Кадетская партия может стать властью и потому в своей программе она должна помнить о задачах государственной власти. Это допущение, что кадеты могут быть государственной властью, что программа их должна этой возможности не противоречить, и было встречено негодованием.