Лидер партии Милюков понимал положение. Он заявил на съезде, что получение на выборах большинства партию обязывает; что от ее тактики зависит теперь не только партийная репутация, но и ход политических событий в России; что следовать партийной программе еще не значит оправдывать доверие избирателей. Нельзя было вернее сказать; но перед надлежащим выводом из этих слов Милюков опять останавливается: ведь это значило бы сделать выбор. Такой выбор без раскола оказался возможным только в 1915 году в эпоху Прогрессивного блока, т. е. тогда, когда с ним уже тоже было опоздано. Теперь же Милюков лавирует. «Есть две крайности, — говорил он, — одни думают, будто народ ждет от кадетов прекращения смуты, другие полагают, что он хочет продолжения старой борьбы». Эти «крайности» Милюков отбрасывает. Но где же выход? Вот он: «Не надо расширять деятельность Думы до органической работы, но надо выводить ее за пределы, которыми слева хотят ее ограничить. Задачей Думы является принять меры, чтобы вся тяжесть вины и ответственности за столкновение с властью пала на власть»[920].

Такова никчемная программа победившей партии. Как с такой программой и с такими заботами можно было обновить строй России? Затем ли нас выбирали с таким энтузиазмом? Но могла ли кадетская программа выйти иной, если законная надежда страны, что Дума прекратит смуту в России, объявлялась «крайностью», которую нужно отбросить? Если «органическая работа» по-прежнему «отрицалась» как недопустимая? Если не считать высшею целью сохранение партийной репутации в левых кругах, а желать оправдать доверие несчастного населения, нужна была именно энергичная «органическая» работа, направленная на преобразование государства и на прекращение смуты. Для этого было необходимо установить сотрудничество с существующей властью на почве той конституционной законности, которая давала много реальных прав Думе. Только при этом условии ответственность за возможное столкновение Думы с властью действительно бы пала на власть. Да и правительству было бы страшно идти на ненужный конфликт с лояльною Думою. Даже для того, чтобы распустить явно неработоспособную, непопулярную, обреченную 2-ю Государственную думу только потому, что она впервые стала не без труда применять лояльную тактику, правительству пришлось сочинить провокационный предлог с социал-демократическим заговором[921]. Насколько это было бы труднее сделать в 1-й Государственной думе, которой боялись и которая работать могла! Не ясно ли было, что лояльное использование конституции было самым действительным средством в руках 1-й Государственной думы, что именно подобная тактика диктовалась моментом? Но принять эту тактику значило бы разорвать с теми, кто находил, что «органическая работа в Думе непозволительна», что «Дума не по четыреххвостке неправомочна», что задачей является не «совместная работа с властью», а только подготовка конфликта. Это значило бы от мечтаний о революции отказаться. И партия, забывая свою ответственность перед страной и смысл полномочий, которые от нее получила, осталась на прежних партийных позициях, хотя их теперь называла иначе; она шла в Думу готовить конфликты, не снисходя до нормальной работы. Эта тонкая тактика не выдержала столкновения с жизнью. Но только через несколько месяцев после нового поражения 2-й Думе был дан, наконец, спасительный, но теперь уже тоже запоздалый завет: Думу беречь, т. е. тот совет, который надо было бы дать именно 1-й Государственной думе. Но и в самой 1-й Государственной думе, когда при обсуждении аграрного манифеста к стране трудовик Жилкин напомнил кадетам о «неправомочии» цензовой Думы, И. И. Петрункевич при аплодисментах собрания заявил, что это не имеет значения, ибо «страна нас признала»[922]. Он в этом был прав. Но почему не это положение легло в основание парламентской тактики 1-й Государственной думы? Не потому ли, что партия была во власти прошлого и вперед смотреть не умела?