На крыльце дома Пресли собирались поклонники, и соседи жаловались на изобилие машин. Какие–то девчонки поставили хижину у дороги, по которой Элвис ездил домой, и вывесили транспарант: «Остановись, Элвис». Однажды он так и сделал. Эдди Фэдэл неутомимо возил президентов клубов поклонников на автобусную остановку в Темпле и обратно, а миссис Пресли была безупречно вежлива. Но летом у нее заметно ухудшилось здоровье, изменился цвет лица, и она уже не могла управляться по хозяйству. Глэдис позвонила в Мемфис своему врачу, доктору Чарлзу Кларку. «Доктор Кларк, завтра среда», — сказала она мне. «Да, мадам», — ответил я. Тогда она спросила: «Кажется, по средам вы отдыхаете? Я хотела бы, чтобы вы прилетели и посмотрели меня. Мне нездоровится».

— «Миссис Пресли… — сказал я, отчаянно придумывая какую–нибудь отговорку. — Мне запрещено практиковать в Техасе». «Запрещено? — переспросила она. — Что ж, тогда придется попросить кого–нибудь отвезти меня к нам. Вес равно надо нарвать в саду фруктов для Элвиса». Такая уж у нее была манера вести разговор. Она была очень милой женщиной. Помнится, в прошлом Глэдис жаловалась на серьезное расстройство желудка, и я назначил ей так называемую щадящую диету. Потом она снова пришла ко мне и сказала: «Док, я в точности исполнила ваши указания и вообще перестала снабжать желудок какой–либо пищей за исключением пепси–колы и арбуза». Вот вам и щадящая диета!»

В пятницу, 8 августа, Элвис отвез родителей в Темпл и посадил на мемфисский поезд. В субботу Г лэдис уже лежала в больнице. Доктор Кларк затруднялся сказать, что с ней. «Что–то с печенью, но, насколько я помню, не желтуха. Это не был типичный случай гепатита. Я обзвонил всех консультантов, и мы попытались поставить диагноз. По–видимому, у нее были нелады со свертываемостью крови, и это влияло на печень и остальные органы».

В понедельник диагноз еще не прояснился, но доктор Кларк понял, что болезнь опасная. Он позвонил Элвису, у которого как раз начинался шестинедельный курс специальной подготовки. Получить увольнительную удалось не сразу, и Элвис ежечасно справлялся о здоровье матери по телефону. В конце концов он заявил: «Если меня не отпустят завтра к утру, после обеда я все равно буду с ней». Доктор ответил ему: «Не вздумай убегать в самоволку, Элвис. На тебя равняется вся молодежь планеты, так что не надо. Если уж на то пошло, назови мне имя твоего полковника, и я тебя вытащу. Я знаком с председателем комиссии по делам военнослужащих и могу позвонить ему». Он сказал, как зовут полковника, и я позвонил. Полковник заявил мне: «Вот что, док, будь это не Элвис Пресли, а кто–то другой, мы бы отпустили его, но я боюсь, что солдаты обвинят нас в потворстве любимчикам». В ответ я сказал лишь (вот мои точные слова): «Послушайте, полковник, мне тут ежедневно приходится отчитываться перед газетчиками всего мира. И если они напишут, что вы отнеслись к Элвису благосклоннее, чем к другим, и отпустили его, я буду поддерживать вас до самого конца. Но если вы его не отпустите, полковник, я пойду к тем же газетчикам и изничтожу вас». Так я ему и сказал. Я и сам пять с половиной лет оттрубил в армии, во время Второй мировой заведовал кардиохирургией в госпитале Уолтера Рида и умею обращаться с полковниками. Спустя несколько часов Элвис был со мной. Полковнику нетрудно было представить себе, какие надписи появятся на стенах».